— За Мещанинова тринадцать голосов, — сказал Додонов.
— За Кондакова восемнадцать!..
— За Чеботарёва явное большинство! Товарищи, стоит ли подсчитывать? — спросил Пилатов. — Таким образом согласно большинству голосов направляется экскурсантом на Всесоюзную сельскохозяйственную и кустарно-промысловую выставку товарищ Чеботарёв. Командировку и суточные он получит в исполкоме у предвика Вересова. А в протоколе пусть сам и запишет: «Товарищу Чеботарёву по возвращении с выставки провести доклады и беседы с населением всюду, где только встретится надобность. И в первую очередь с организованными в артель кустарями».
— Правильно!
— Принимается…
— Благодарю, граждане, за доверие! — выкрикнул Терентий и сел на скамейку, приятно взволнованный.
Потом говорили ещё о помещении для правления артели, о заготовке рогов, о ценах на выработанные изделия. Собрание кончилось, но расходиться люди не спешили. Даже Николай Копытин, которому никакого дела не было до роговщиков, и тот, позабыв о больной Дарье, задержался, чтобы поговорить с Терентием и Афоней Додоновым.
— Наше вам почтение, прошу ко мне пожаловать, посмотреть, как я живу. До запани тут рукой подать, верстушки две, — обратился Копытин к Терентию и Афанасию.
— Я непрочь сходить, — сказал Додонов, — только немного задержусь, потолкую с председателем артели в тогда пойдём.
— Твои гости! — согласился Терентий. — Чем угощать будешь?..
— Самогонки, конечно, нету, а рыбы наварю хоть ведро. Чай-сахар, всё есть.
О том, что он ходил за фельдшером для прихворнувшей Дарьи, Копытин умолчал. «Подумаешь, стоит ли о таком пустяке заикаться. Может быть ей полегчало, разве такую колоду болезнь свернёт?..». Успокоив себя, Николай остался ждать своих старых дружков-приятелей…
Между тем Дарьина болезнь не на шутку требовала медицинского вмешательства, и хорошо, что фельдшер не замедлил прийти.
Дарья лежала на соломенной постели под холщовой постилкой, стонала и хваталась руками за больной живот.
— На что жалуешься? — спросил фельдшер, садясь на табуретку возле больной Дарьи и подсовывая ей термометр. Дарья перестала стонать, доверчиво посмотрела на лекаря и, превозмогая боль и охватившую сё слабость, проговорила:
— Я-то? В жизни ни на кого не жаловалась.
— Я о болезни спрашиваю.
— О болезни? Тогда, брюхо вот сутки ноет, и всё тело будто разваливается, и пот, и озноб, и судорога в ногах…
— Плохо дело. Плохо.
У Дарьи показались на глазах слёзы.
— Умру?
— Когда-нибудь. А сейчас не позволю, — уверенно сказал фельдшер. Походил по полу взад-вперёд. Посмотрел на часы, затем достал из-под Дарьиной окутки термометр, покачал головой.
— Тридцать восемь и семь десятых!.. Это много. Так, так, голубушка. С чего же ты почувствовала боль?
— Да вот так, ни с того ни с этого…
— Чего кушала до болезни?
— Хлеб ела, чай пила, ещё обабки, подосиноватики варёные ела.
— Ах, вот оно что! Явное отравление грибами, — быстро сообразил фельдшер. — Хорошо, что послала муженька за мной, а то бывают и смертельные случаи. С этим не шутят.
Фельдшер порылся в парусиновой сумке. Достал две склянки. Из одной налил себе спирту, в другой развёл обстоятельную дозу английской соли для больной. Выпили. Фельдшер закусил хлебной коркой, лицо его ярко зарумянилось. Дарья подумала: «Поди-ка самое-то здоровое лекарство в себя вылил…». Подумала, но не сказала, чтобы не обидеть человека.
— Ну, вот. Теперь полегчает тебе, как положено быть. Сутки ничего не ешь. Нужно ещё кое-какое лекарство, но у нас в больнице этого лекарства нет. Я тебе выпишу рецепт, а за лекарством придётся тебе сгонять своего супруга в Кадников в уездную больницу.
— Он хоть на край света для меня сходит за живой водой. Пиши, доктор, пиши…
Ни у Дарьи в сторожке на отшибе от людского жилья, ни у фельдшера в его сумке не нашлось даже маленького клочка бумажки для рецепта. Но выпитый стакан спирта, видимо, способствовал находчивости бывалого лекаря. Красным цветным карандашом, неразборчивой латынью, он написал рецепт… на дверях и сказал:
— Вот, гражданка Копытина, тут всё ясно: какое лекарство и сколько ложек в день через каждые четыре часа. Пусть этот рецепт твой муж попросит кого-нибудь переписать на бумажку, а с бумажкой той сам сбегает в уезд. Мне некогда тут прохлаждаться. Счастливо здороветь… Да впредь, чтобы самой не болеть и меня не тревожить, грибы, прежде чем варить, надобно хорошенько кипятить, иначе в плохо проваренных грибах сохраняются смертельные микробы…
— Ну их к чорту, отроду больше в рот поганых не возьму. Спасибо, доктор, за добрый совет, спасибо.
Успокоенная Дарья повернулась на бок, а фельдшер тихо вышел, осторожно закрыв за собой дверь с написанным на ней рецептом и витиеватым росчерком собственной фамилии — Пепелов…
В сумерки, когда пришли Николай Копытин и его гости Чеботарёв и Додонов, Дарья куда-то бегала, проклинала обабки с микробами и снова совалась в постель. Не слушая, о чём говорит муж с приятелями, и перебивая их разговор, она верещала: