Лодочник сильней стал нажимать на вёсла. Лодка пошла быстрей. Позади за Высоковской запанью показалась полная луна. На реке стало светлей. За прибрежными деревнями, за болотным сосняком, в лунной ночи, сверкнув белизной, показались бывшие купеческие дома и доживающие свой век церкви.
Терентий и Афанасий высадились на берег и, невзирая на поздний час, пошли искать квартиру фельдшера Пепелова. Нашли и бесцеремонно подняли его с постели.
…Но если бы в этот поздний час они были у Николая Копытина, то услышали бы такой житейский разговор простоватых, как сама жизнь, супругов:
— Коля, Николаша, ты меня хоть сколечко-нибудь любишь?
— Как могу, Дарьюшка.
— А ты не хочешь, Николаша, чтоб я умерла в цвете лет?
— К чему этот пустой разговор? — ворчливо отвечал Копытин, не размыкая усталых сонных глаз. Он только что сделал ночной обход запани и пришёл домой вздремнуть полусидя, полулёжа на лавке.
— А мне, Николаша, хуже и хуже. Мутит и мутит. Кишки опустели, урчит, боюсь, как бы они там не спутались в узлы… А как же, Николаша, в Кадников-то? Докажи, что я тебе нужна, добеги…
— Легко сказать «добеги» восемнадцать вёрст, а рецепта где? На себе дверь понесу я, что ли?
— Почему бы и не так?! Изверг ты мой, подумаешь, тяжесть, — и вся-то дверь с пуд…
— Ты хочешь, чтоб весь мир меня на смех поднял?
— Какой смех! Кто-то ночью или спозаранку тебя увидит? А увидят — не поймут. Умный никто не догадается, дурак не спросит, будто так и надо.
— Ладно, спи, авось пронесёт, отлежишься.
Копытин повернулся на другой бок и захрапел. Проснувшись, снова услышал стон Дарьи. Начинался рассвет. С другого берега Кубины, из деревни Канское, доносилась петушиная перекличка. Копытин долго молча прислушивался — не перестанет ли стонать Дарья, избави бог не притворяется ли она, не напускает ли на себя видимость женской болезни? Нет, Дарья стонала и стонала, не унимаясь. Тогда, жалеючи её, Николай спросил:
— А тебе очень тяжело?
— Поди-ка притворяюсь. Наклонись, да послушай, что в утробе у меня деется, — со стоном еле вымолвила Дарья.
— Я тебе не лекарь… Чего я понимаю?
— А муж. А раз муж, так дорожи своей женой. Ну, Николаша, умру если, себя вини. Не захотел в уезд сходить… Не надо было тебе жениться, ежели я для тебя пустое место.
— Да ты дурака-то не валяй. Терентий обещал этого Пепелова завтра прислать и пришлёт, он такой…
— Завтра, завтра, а мне может и житья осталось до завтра, тут как?.. Не жаль тебе меня, не жаль. Мучитель несчастный. И нисколько ты не лучше Васи Росохи, бесчувственный. Попрежнему бабу за человека ты не считаешь… Это разве муж?..
После многих убедительных Дарьиных слов Николай начал сдаваться. Отворил настежь дверь, приподнял за скобу. Дверь, скрипнув, соскочила с петель и показалась Копытину лёгкой-прелёгкой. Предчувствуя доброту мужа, Дарья привстала на постели и посоветовала:
— Николаша, перехвати её поперёк кушачком, да через плечо, смотри, буковки не сотри. Да расскажи там главному доктору, что бумажка под руку фельдшеру не подвернулась. А и посмеются — не беда… Здоровье всему голова. Хороший ты мой, послушной… Закрой меня шубёнкой потеплей, да ступай в час добрый…
Копытин, крякнув, взвалил дверь на плечо и вышел из избы… И не успели под тяжестью ноши выступить первые капли пота на его морщинистом, загорелом лице, как он услышал позади себя голос запыхавшегося Пепелова:
— Копытин! Ты ошалел?! Стой!.. Стой!.. Мало того, что на меня нажаловался избачу, так ещё и дверь на себе потащил? Да ты что?.. Одурел?..
— Это ещё неизвестно, кто одурел. Не меня, а тебя бы под орех разделали за такой рецепт.
Николай скинул с плеча дверь и, усевшись на неё, закурил. Рядом с ним присел и Пепелов.
— Ну и ну, — покачал головой фельдшер, — хорошо ещё Чеботарёв разбудил меня и послал. Представляю себе, что было бы в Кадникове, наверно, у главного врача глаза бы на лоб вылезли от удивления, а из меня анекдот бы сделали. Давай-ка, тащи дверь обратно, да навешивай её на петли, а рецепт твоей бабе у меня заготовлен, вот он — пожалуйста…
С деньгами было нетрудно запутаться. Перед отъездом в Москву на выставку Терентий получил в исполкоме командировочное удостоверение и шесть тысяч рублей денег образца 1923 года. Каждый рубль равнялся одному миллиону рублей денежных знаков, изъятых из обращения год назад. Предвика Вересов, подавая деньги, подсчитанные по старому курсу, так и сказал:
— Вот тебе, товарищ Чеботарёв, на расходишки шесть миллиардов, да лучше будет, если ты их попутно в Вологде обменишь на червонцы. За шесть миллиардов ты получишь около двадцати рублей новыми устойчивыми деньгами. Иначе твои миллиарды в недельный срок иссякнут, как дым, и никуда они тебе не пригодятся…
Подсказ предвика Вересова, как потом оказалось, был очень кстати.