— Беда-то какая, беда-то какая! Доктор намерял во мне более ста градусов жару: семь, говорит, десятков, да ещё тридцать восемь прибавил. Умерла бы, если бы не он. А ты, проклятущий, ушёл, будто в воду канул… Ой, ой, все кишочки выворотит… Окаянный муженёк, вот как ты обо мне пекёшься. Доктор пришёл, а тебя хоть с собаками ищи…
— Не во-время, Николаша, пригласил ты нас. Что же не сказал о несчастье с женой?.. — заметил Додонов, бегло осматривая жилище супругов Копытиных, хотя осматривать особенно было нечего: стол, пустые лавки, шкафик с посудой, с самоварам, под полатями одежонка. Отсутствие икон в углу показывало, что Копытин и его супруга в бога не верят.
— Не велико несчастье, отлежится, — махнул рукой Копытин в сторону больной жены и ухватился за самовар.
— Вам чаю, или уху сварить?
— Ни того, ни другого. Мы сыты. О Дарье вот побеспокойся, — посоветовал Терентий. — Фельдшер-то что сказал?
— А вот читайте, на дверях записку оставил… бумага ему под руку не подвернулась… — со стоном проговорила Дарья.
Афанасий и Терентий сдержанно улыбнулись. Хотели разобрать написанное на дверях, но не поняли ничего. Дарья пояснила:
— Тут про болезнь и какое мне средство надобно — всё прописано. Велел он на бумажку переписать и сходить в Кадников за лекарством…
— Ну и бюрократ! Ужели у него клочка бумажки не нашлось? Да кто же может переписать, кто же может его почерк и подпись с двери на бумагу перенести? — возмущался Афанасий, а Терентий даже попытался что-то скопировать себе в записную книжку, но ничего путного не получилось.
— Не иначе — выпивши был, — догадался он, почуяв в избе запах спирта. — Не волнуйся, Дарья, я его, мерзавца, завтра ранёшенько сюда направлю. Пусть по-настоящему, без издевательства даст рецепт, что и как, а то я его в газете пропесочу. Не возрадуется… Ну и мерзавец!..
Время было позднее. День незаметно кончался. Сгустились потёмки. Чеботарёв с Додоновым не засиделись. Чтобы не идти пешими обратно в село, они вышли на Кубину к запани и порядили лодочника. На денежных бумажках шести- и семизначные цифры, но едва ли что можно было купить в ту пору на эти отжившие «миллионы» — наследие тяжёлых лет войны, разрухи и военного коммунизма. Но лодочник, охочий и до таких денег, согласился доставить двух товарищей в село, не отказав себе, однако, проворчать по их адресу:
— Нынче всякий хрен с редикулем ходит!.. — Такое нелестное замечание вызвалось тем, что у Терентия и Афони были при себе брезентовые с жестяными застёжками портфели.
Пока по течению спокойной реки, скрипя уключинами, скользила лёгкая лодка, гораздый песельник Афоня Додонов, сидя за рулевым веслом, напевал песни одну за другой.
— Молодец! Не разучился, чортушка, — хвалил его Терентий, вспоминая, как бывало Афанасий у Михайлы сапожничал и многих потешал своим приятным, красивым голосом и необыкновенными песнями.
— Ах, разбери-бери малина! — восторгался лодочник, — голос-то, голос-то какой!.. Да я вас всю ночь, давайте, буду катать по Кубине и милиёны берите обратно, только за песни!.. Вот уважил!.. Вот уважил… — Лодочник не спеша пошевеливал вёслами, чтобы продлить поездку себе в удовольствие.
Хмурый лес в вечерней тишине не только слушал Додоновы песни, но подхватывал их и звонким эхом разносил над речным понизовьем. Медленно двигалась лодка; песня лилась длинная, бесконечная. Иногда, в упоении, Афанасий закрывал глаза и, не иначе, уносился с песней в далёкое прошлое здешних мест.
Терентий слушал и никак не мог догадаться, откуда у Афони берутся такие былинные слова. А когда песня была допета, Афанасий пригоршнями напился воды, сказал:
— В детстве от дедушки слыхал. До сей поры не могу забыть… А ты, Терёша, не споёшь? Счастливый день у тебя сегодня, в Москву поедешь. Не шутка!..
— Из головы не выходит. Ни разу не бывал, а уже представляю, как я попаду в столицу и буду выспрашивать каждого встречного и поперечного, как пройти туда-то, как выйти оттуда-то.