Но иногда Гаврило внезапно затихалъ. Выраженіе его было тогда мучительное. Онъ пытался заговаривать со старухой, желая высказать ей, что у него болитъ, ему хотлось поговорить съ кмъ-нибудь, чтобы облегчить себя отъ непосильной тяжести, ни съ того, ни съ сего обрушившейся на него, но высказаться толково онъ не умлъ, особенно съ близкимъ человкомъ, съ которымъ пріучаются говорить полусловами и намеками. Именно старух-то своей онъ и не могъ путно разсказать свою хворь. А, между тмъ, самъ сознавалъ, что хворь напала на него и гнететъ немилосердно.
Въ это время онъ ходилъ къ батюшк поговорить по душ. Простоявъ въ воскресенье обдню, онъ прямо пошелъ къ поповскому дому. Батюшка принялъ его сухо, но не прогналъ, а веллъ обождать. Онъ считалъ деньги, собранныя сейчась за крестины и молебны. Сидя за столомъ, онъ съ глубокомысленнымъ видомъ раскладывалъ мдныя монеты, скоро на стол въ порядк разложены были кучки, въ одномъ мст возвышались толстые пятаки, въ другомъ — гривны, подл гривенъ рядомъ тянулись двухкопечныя, а позади всхъ помстились тощія копйки. Пересчитавъ все это тлнное богатство, батюшка нахмурилъ брови и сурово взглянулъ на Гаврилу.
— Ну, говори, зачмъ ты? — строго спросилъ батюшка. Гаврило не могъ сразу найти отвтъ. Онъ тревожно кидалъ глаза на полъ, по стнамъ и на свои сапоги, и въ нершительности перекидывалъ съ одною мста на другое свою шапку, положивъ ее сначала на колни, потомъ на лавку подл себя, и засунулъ ее, наконецъ, за пазуху кафтана. Лицо его къ этому времени уже сильно измнилось, оно осунулось, а въ глазахъ была неотвязная тревога.
— Что же ты мнешься? Говори.
— Я будто нездоровъ. Мн бы по душ съ тобой покалякать… Можно? — заговорилъ Гаврило слабо, но быстро оправился. Батюшка поморщился въ отвтъ на это, однако, приготовился выслушать.
— Я бы передъ тобой все одно, какъ передъ Богомъ. Мн ужь таить нечего, дваться некуда, одно слово, хоша бы руки на себя наложить, такъ въ пору. Значитъ, приперло же меня здорово!
— Что ты говоришь? Разв можно имть такія грховныя мысли? — недовольнымъ тономъ сказалъ батюшка, который еще не могъ до сихъ поръ забыть самоубійства сына.
— Гршно — это справедливо. Потому, противъ Бога. Вотъ я и пришелъ насчетъ души поговорить… Болитъ у меня, прямо надо сказать, душа, тоскую, а объ чемъ, объ какихъ случаяхъ, того не знаю… Дивное дло! Жилъ-жилъ, все ничего, а тутъ вдругъ вонъ куда пошло!… И хотлъ бы дознаться, отчего это бываетъ?
— Какъ же она у тебя болитъ, душа-то?
— Да такъ, самъ не знаю, въ какомъ род… А вижу, что главная сила въ душ. Отчего это бываетъ?
— Тоска, говоришь?
— Не одна тоска, а все. Иной разъ ску-учно станетъ и до того ужь дойду, что самъ какъ есть не въ своемъ вид…
— Трудись хорошенько. Скука происходитъ отъ праздности, — посовтовалъ батюшка,
— Такъ вдь я допрежъ этой пакости не отлынивалъ отъ работы, и сейчасъ бы радъ работать, да не могу. Скучно! Тошно мн смотрть на все… И радъ бы приспособить себя къ длу, а, между прочимъ, скучно… Отчего это бываетъ?
— Отъ различныхъ причинъ бываетъ, — многозначительно отвчалъ батюшка, но въ полной мр недоумвая.
— А то случается, что я все думаю разныя мысли, — продолжалъ Гаврило.
— Какія же мысли?
— Да мысли-то, по правд сказать, не настоящія, а все больше предсмертное мн приходитъ въ голову…
— То-есть какъ это предсмертное? — спросилъ батюшка, поблднвъ и съ сердцемъ.
— Да такъ, о смертяхъ, вишь, я все думаю, — пояснилъ Гаврило.
— Дуришь, я вижу, ты!… Что же ты думаешь?
— Разное. Живетъ, напримръ, около меня Василій Чилигинъ, колотится кое-какъ со дня на день, по зимамъ мерзнетъ, а то такъ по два дня безъ пищи ходитъ… Я и думаю: скоро-ли же Чилигинъ кончится?
Батюшка неодобрительно покачалъ головой.
— Или, напримръ, Тимоей Луковъ. Домъ бросилъ, жена убгла отъ него, а онъ безобразничаетъ… И думаю я: лучше бы Тимошк помереть!
— Это, братъ, гршно, зла желать ближнему, — возразилъ батюшка строго.
— Самъ вижу, грхъ, а не могу… Вижу котораго, напримръ, человка и думаю: «зачмъ ты живешь?» И про себя у меня такія же мысли. Длалъ бы, работалъ бы съ удовольствіемъ, а не знаю, что къ чему… Потому я и спрашиваю, какъ бы хворь эту вывести?… Очень она меня убиваетъ!
— Да я не понимаю, какая хворь? По моему, дурь одна… Какая это хворь? — нетерпливо сказалъ батюшка, которому сталъ надодать этотъ разговоръ.
— Жизни не радъ — вотъ какая моя хворь! Не знаю, что къ чему, зачмъ… и къ какимъ правиламъ, — упорно настаивалъ Гаврило.
— Ты вдь землепашецъ? — строго спросилъ батюшка.
— Землепашецъ, врно.
— Чего же теб еще? Добывай хлбъ въ пот лица твоего и благо ти будетъ, какъ сказано въ писаніи…
— А зачмъ мн хлбъ? — пытливо спросилъ Гаврило.
— Какъ зачмъ? Ты ужь, братъ, кажется, замололся. Хлбъ потребенъ человку.
Батюшка проговорилъ это лниво, не зная, какъ отвязаться отъ страннаго мужичонки.
