— Хлбъ, точно, ничего… хлбъ — оно хорошее дло. Да для чего онъ? Вотъ какая штука-то! Нынче я мъ, а завтра опять буду сть его… Весь вкъ сваливаешь въ себя хлбъ, какъ въ прорву какую, какъ въ мшокъ пустой, а для чего? Вотъ оно и скучно… Такъ и во всякомъ дл, примешься хорошо, начнешь работать, да вдругъ спросишь себя: зачмъ? для чего? И скучно…
— Такъ вдь теб, дуракъ, жить надо! Затмъ ты и работаешь? — сказалъ гнвно батюшка.
— А зачмъ мн надо жить? — спросилъ Гаврило.
Батюшка плюнулъ.
— Тьфу! ты, дуракъ эдакій!
— Ты ужь, отецъ, не изволь гнваться. Вдь я теб разсказываю, какія мои предсмертныя мысли… Я и самъ вдь, не радъ; ужь до той мры дойдетъ, что тошно, болитъ душа… Отчего это бываетъ?
— Будетъ теб молоть! — сказалъ строго батюшка, собираясь покончить странный разговоръ.
— Главное, дваться мн некуда! — возразилъ грустно Гаврило.
— Молись Богу, трудись, работай… Это все отъ лни и пьянства… Больше мн нечего теб присовтовать. А теперь ступай съ Богомъ, — и батюшка при этомъ ршительно всталъ.
Гаврило не ожидалъ, что бесда такъ круто прервется, и нсколько времени топтался на мст. Но, оставленный батюшкой, онъ вышелъ вонъ, не говоря ни слова. А хотлось бы ему до многаго допытаться; напримръ, спросить: отъ какой причины сынъ батюшки наложилъ на себя руки?
Весь этотъ день Гаврило находился въ смирномъ настроеніи. Но не то случилось на другой день. Нужно же было нелегкой столкнуть его снова съ батюшкой. Послдній шелъ къ себ домой и несъ лукошко съ яйцами. Должно быть, какой-нибудь благочестивый мірянинъ пожертвовалъ. Гаврило, какъ только увидалъ батюшку, моментально очутился не въ своемъ вид. Онъ взбленился, вспыхнулъ и давай ругать батюшку отборными словами. Батюшка сначала не врилъ своимъ ушамъ и остановился, какъ вкопанный.
— Что ты, что ты? Богъ съ тобой! Разв ты не узнаешь меня?
— Какъ не узнать! — кричалъ Гаврило.
— Вдь я твой отецъ духовный, сумасшедшій ты человкъ!
— Вижу. Ишь какое лукошко-то прешь!… Разв священному человку нужно яйца? Какой же ты посл этого священникъ, коли у тебя лукошко на ум? — бшено кричалъ Гаврило и принялся постыдно ругаться, вн себя ни повидимому, не сознавая, гд и что онъ говоритъ. Батюшка поспшилъ отойти прочь и отнеся лукошко домой, сейчасъ же отправился въ волость съ жалобой.
Скоро вся деревня узнала, что съ Гаврилой не только дла, но и самаго пустого разговора вести невозможно. Безъ всякаго повода онъ вдругъ ошалетъ, облаетъ что ни на есть отборнйшими ругательствами и осрамитъ на всю улицу. Его опасались и сторонились, боязливо поглядывая на него. Мальчишки, и т стали прятаться при вид его, хотя онъ никогда ихъ не задвалъ. Стоило ему показаться на улиц, чтобы куча ребятъ бросалась въ разсыпную. «Вонъ Гаврило идетъ!» — кричалъ кто-нибудь, и это означало: спасайся, кто можетъ! и ребята спасались — одинъ подъ плетень, другой въ подворотню, кто куда усплъ.
А самъ Гаврило все больше и больше принималъ не свой видъ. Лтнія работы онъ продолжалъ совершать, но такъ неровно, такъ неумло, что только маялся. Онъ метался. Какъ будто онъ потерялъ что-то огромное, глубоко-важное и напрасно въ страх отыскивалъ свою пропажу. Не находя искомаго, онъ еще сильне волновался. Однажды онъ заслъ въ кабакъ, гд его до этого времени никогда не видали. Однако, сивуха не залила его смертельнаго безпокойства, а подйствовала на него удручающимъ образомъ. Напившись, онъ пришелъ къ себ на зады, легъ въ траву и сталъ плакать. Плачъ его такъ долго продолжался, что услыхали нсколько сосдей и, подойдя къ нему, робко уговаривали, вмст съ его старухой, придти въ себя, успокоиться.
Въ другой разъ на двое сутокъ онъ совсмъ безслдно пропалъ. Думали, утонулъ, потому что въ послдній разъ видли его возл воды, и онъ мочилъ себ голову, но это подозрніе оказалось напраснымъ. Черезъ два дня онъ тихо явился домой и спокойно уснулъ. Уходилъ же онъ въ имніе Шипикина къ извстному фельдшеру.
Явленіе его къ фельдшеру въ имніе Шипикина было такъ же поспшно, какъ и все, что онъ за это время длалъ. Было утро. Солнце еще не поднялось изъ-за лса. По земл тянулись клочья тумана; только изъ двухъ трубъ выходилъ дымъ. Въ избахъ еще спали. А лицевая сторона дома фельдшера оставалась еще въ тни и тогда, когда надъ лсомъ ужь показался огромный шаръ лтняго солнца. Но фельдшеръ рано долженъ былъ проснуться. Онъ уже давно прислушивался, что кто-то подъ его окнами копошится. Онъ думалъ, что какое-нибудь животное трется объ стну, и чтобы прогнать его и опять заснуть, всталъ съ кровати, отворилъ окно и увидалъ Гаврилу, который сидлъ скорчившись и прижавшись къ стн.
— Ты что тутъ трешься? — спросилъ онъ съ обычною своею грубостью, на этотъ разъ особенно усиленной.
— Не ты-ли будешь фершалъ?
— Ну, я.
— Я къ теб по моей болзни пришелъ, — отвчалъ Гаврило.
— Ты бы еще ночью приперся! Уснуть не даютъ, черти… Сейчасъ!
