— Ты че? Опохмелиться нужно, понял? — Он покрутил пальцем у виска. — Нервный какой, как будто я виноват, что она умерла. Дай Бог, нам столько.
— Короче, так. — Жора резко повернулся к Сашке. — Ты останешься здесь. Объяснять долго не буду, подрастешь — сам поймешь. Ты мне и так два дня испортил — ни себе, ни людям.
— Фонарик оставь, — спокойно сказал Сашка.
— Спички возьми. — Славик заботливо протянул ему спички.
Открыв багажник машины, Жора нашел фонарик и бутылку водки. Вернулся. Сунул Сашке в руки фонарик. Славику — бутылку.
— Старушку помянуть — и по нумерам.
— Жорж, мы куда сейчас, к одноглазому? И так ноги кривые, а если ночь в машине проведу — вообще хрен выпрямятся. Как работать потом?
— Ты тоже остаешься, — не поворачиваясь, ответил Жора.
— Командарм! Да-а-а, а мне пофиг. — Славик повернулся к Сашке. — Командовать парадом будет он, понял, да? Ну, дае-е-т.
В машине была распита бутылка водки за упокой.
— Будьте здоровы, спокойной ночи. Пошел, — сказал Сашка, открыв дверцу.
— Не уходи, останься с нами, — попросила Татьяна.
— Нет! — вместо Сашки ответил Жора.
— Нет, — добавил Сашка.
Едва хлопнули дверцы, машина взревела и рванула с места, но очень быстро остановилась, осветив тупиковый забор. Сашка замер у калитки.
Мне даже показалось в это время, что он совсем забыл про то, что в доме покойник.
Машина заглохла, и некоторое время ее почти не было видно. Потом в кабине загорелся свет, оттого что была открыта дверь. И вскоре к калитке вернулся Славик.
— А я ложил на всех, — сказал он Сашке. — А ты чего стоишь? Иди спать — хозяин велел. Ляг возле старушки и спи, а завтра проснешься — рысью на работу. Ольга — дура: пошли, говорю в солому, хоть отдохнем по-человечески. Нет — и все! А этот придурок требует оставить его с Татьяной наедине. Поговорить им нужно. Как будто я не знаю, о чем он разговаривать собирается. И ты — придурок, пока мы после соревнований спали, нужно было их по очереди трахнуть обеих. А командарму сонному морду набить, потом свернуть на меня, чтобы тот мне отомстил. Пропустил ты курс молодого бойца, а зря. А Жорик не пропустит. Его шпага в ножнах не ржавеет.
— А ногой в голову, — оборвал его Сашка.
— А мне по барабану, — огрызнулся Славик и шмыгнул за калитку. — Может, даже скорей усну. Фонарик дай.
— Перебьешься.
— Ну и зря. В соломе буду спички жечь и сгорю.
— Ну и черт с тобой!
— Дурак ты, студент, сгорю — будете еще на одни похороны деньги тратить.
Заглянув в окно, Славик ушел к сеновалу. Сашка все еще оставался у калитки и, по всей вероятности, пытался представить, что же происходит в машине.
Через некоторое время она снова завелась, долго разворачивалась, как будто за рулем сидел ученик, проехала мимо и остановилась у соседнего дома. Из машины вышли Жора и Татьяна. Дважды хлопнули дверцы. Когда они подходили к Сашке, Жора как-то неестественно держал ее под руку, выдвигая локоть далеко вперед. Подойдя почти вплотную, он толкнул ее на Сашку.
— На! Забери! Она не жена Остапа — я врал, — резко повернулся и ушел в машину.
Ничего не понимая, Сашка стоял, согнув руки в локтях, как будто кто-то попросил подержать что-то ценное и не сказал, что делать дальше. Татьяна вдруг прижалась к его плечу.
Они, наверное, уже не видели, как уехала машина. Я и сам не понял, зачем Жора ночью в деревне включал левый поворот.
— Не плачь, — зачем-то сказал Сашка, хотя она и не плакала.
— Я не плачу, — ответила она тихим и ровным голосом. — Я ухожу.
— Куда?
— Куда глаза глядят.
— Пойдем вместе, — предложил он.
— Только не говори, что ты уже влюбился в меня.
— Почему?
— Потому что врать нехорошо. Ты никого не любишь. Может быть, потому, что и тебя никто не любил. Представь себе — огромный земной шар, миллиарды людей и ты — который никому не нужен и которого никто не любит…
И я в это время почему-то вдруг представил: миллиарды людей, миллионы всяких собачек, волков, попугайчиков, и я, которого никто не только не любит, никто даже и не видит, и не слышит. А мне, может быть, тоже иногда хочется найти когда-нибудь себе подобную тварь и завести, например, роман. Теоретический опыт ого-го какой. И если бы я, например, имел бы право и умел бы говорить, я бы сказал сейчас: «Шура, мужчина должен быть сильным, он должен уметь удивлять, а ты пытаешься удивить тем, что показываешь, как удивлен ты сам».
— Ну и что же мне теперь делать? Повеситься? — ответил Сашка неизвестно кому — Татьяне или мне.
— Глупенький какой, как вы умеете разбрасываться словами: он любит, он повесится. Скажи еще, что завтра убьешь Жору.
— Запросто, — ответил он.
— Откуда ты взялся на мою голову? Дождь опять начинается.
— У попа была собака, — сказал Сашка как бы невпопад.
— Собака? — удивилась Татьяна и опустила руки.
Кстати, мне и самому почему-то не нравится та собака, которая была у попа. И поп какой-то неправильный, и песенка странная, и эту странную песенку все знают с детства. Как сказала бы баба Аня — наверное, ее придумали евреи, потому и поют сотни лет.
