Фонарик окончательно потух, и Сашка тоже потихонечку «потух» и, невзирая на все ночные «потрясения», тихо уснул. Молодой, здоровый организм просто съел эти «потрясения».
Трудно признаться, но я тоже «уснул». Такого у меня еще не было, а может, и было, но очень давно. А еще мне снилось, что я был маленьким мальчиком и летал над каким-то маленьким городом и рассыпал маленькие беленькие и розовые цветочки. Это были цветы черемухи, акации и яблони, но все эти цветочки почему-то пахли яблоками.
Я «проснулся» за несколько секунд до того, как проснулся Сашка — он лежал на широкой лавке, скрестив руки на груди. Некоторое время он бездумно смотрел в потолок, потом вдруг вскочил, побежал вниз по лестнице, вышел из церкви — за воротами несколько стариков устанавливали маленький гробик на подводу.
Неизвестно откуда появился дряхлый старик-сторож, он демонстративно заглянул Сашке в глаза и погрозил ему кривым пальцем:
— Я все знаю, все видел, антихрист ты. Убить тебя мало. На вот, забери. — Он протянул ему Танькины туфельки.
— Откуда они у вас? — удивился Сашка.
— Притворяешься, кхы. — Старик выдохнул непонятные звуки. — Объясню. Пришел батюшка покойницу отпевать, а посреди церкви — женские туфельки стоят. Анафему тебе пропеть бы, да молод еще, без Бога, как будешь потом?
— Ладно, дед, — стал оправдываться Сашка. — Ночью был дождь и покойник в хате, понимаешь.
— Будь у меня твое здоровье, может быть, и понял бы, — спокойно ответил старик. И добавил почти не к месту: — Ну вот, отпели.
— Кого отпели?
— Ее, Ирину Михайловну.
— Бабу Иру?
— Кому бабу, а кому Ирину Михайловну. Успокоилась, наконец. Мно-о-огие, кто ее проклинал, не дождались этого торжественного часа.
— О чем это вы? — спросил Сашка.
— О том, что в свое время многие семьи об нее разбились. И ты за нонешнюю ночь тоже когда-нибудь расплачиваться будешь. Тем более, тебя вроде как тоже отпели.
— Меня? — удивился Сашка.
— Ну не меня же. Кто на хорах спал? Видел я.
— Подождите, так это значит — про облака, про черемуху, про акацию — все это я слышал, а не видел во сне? Есть такие слова в отпевании?
— Какая черемуха, какая акация, о чем ты, парень? Из-за своей девки, поди, совсем умом тронулся. — Он постучал тремя пальцами по виску. — Дрожишь, как осиновый лист. Идем-ка лучше на кладбище сходим, потом по сто грамм за упокой выпьем, курнем возле калитки, да и пойдем жить дальше…
Что-то я не совсем все понял «про черемуху» — это «снилось» мне. А запах яблок — это совсем мое — ему не могло это присниться, он совсем еще «маленький», ему не могут сниться запахи. Может быть, он и про яблоки ничего не сказал, чтобы в глазах старика не выглядеть «законченным» придурком?
Белая худая лошадь, подвода с маленьким гробиком, десятка два старушек, три старика, дряхлый сторож, подозрительный Сашка с туфельками в руках, невидимый я, рыжий Витька на трехколесном велосипеде (опустив голову, он медленно крутил педали — как будто что-то понимал в «этих» делах) — вот и вся траурная процессия.
Вдруг обнаружив у себя в руках туфельки, Сашка остановился и не смог идти дальше. Развернувшись, чтобы уйти в обратную сторону, он чуть было не столкнулся с рыжим Витькой, который поднял голову, удивленно посмотрел на странного «дядю», объехал его и снова опустил голову…
Очень долго мы шли в соседнее большое село на автобусную остановку и, наверное, столько же ждали автобус.
Он долго разворачивался, разбрасывая колесами грязь, шофер что-то кричал Сашке через стекло, стучал пальцем по виску, но так и уехал без нас.
Ночь мы провели у сторожа, в маленькой хатке за церковью. Он долго и тихо о чем-то рассказывал и ни о чем не спрашивал.
Оставшиеся три дня Сашка почти ни с кем не разговаривал, хорошо хоть была работа, которую он уже умел делать.
В пятницу вечером мы вернулись домой.
Остановив машину у ресторана, Жора отсчитал Александру тысячу рублей и подал через плечо, не поворачивая головы:
— Ну что, змей, держи, ты заработал. Эх, зеленая ограда. А может, в кабак?
— Нет, — ответил Сашка.
— Может быть, ты и прав, — выдохнул Жора. — Ну, тогда будь здоров.
— Будь здоров. — Славик тоже протянул ему руку и замигал одним глазом. — Капитали-и-ист.
— Спасибо. Извините, если что не так. — Сашка вылез из машины и побрел в другой конец города, домой. По широкой и грязной улице Октябрьской революции, мимо старой бани, через кладбище, где по правую руку — железные кресты и оградки, цементные и мраморные памятники, буйная трава и цветы, а по левую — пустырь, выжженная солнцем земля, томимая ожиданием.
Еще с дороги Сашка увидел в окне свою «бабу-ягусеньку» — она безразлично смотрела на прохожих и неизвестно о чем думала.
И я тоже «вдруг» понял, что скучал по ней.
— Привет, бабань, — сказал Сашка, подойдя к окну.
— Привет, — ответила она почти безучастно, как будто никто никуда не уезжал.
— Как жизнь молодая? — спросил он.
Она молчала.
— А я денег заработал, — сказал Сашка. — Нам надолго хватит. — Выложил деньги на подоконник. — Смотри, сколько.
Бабка прикоснулась кривыми пальцами к деньгам.
