— У меня есть предложение, — сказал Сашка. — Давай залезем внутрь церковного купола и переждем дождь. — Он взял ее под руку и, не дожидаясь ответа, добавил. — Пошли.
— Зачем?
— Я не знаю.
— Тогда пошли, — согласилась она. — Только причем здесь собака?
— Потом расскажу.
Через некоторое время мы были уже у церковной стены.
— По этой лестнице забираемся на крышу, а потом — в купол, — сказал Сашка, показывая веревочную лестницу.
— Я боюсь высоты, — шепнула Таня.
Мне тоже не очень нравилась эта затея, под дождем на скользкую крышу — дурачество. Если бы внутренняя борьба с «зеленым змием» не привела Остапа ночью на эту крышу, и если бы Сашка не был свидетелем этого — сейчас он вряд ли додумался бы до такого.
Дождь тем временем перерастал в ливень.
— Больше я ничего не могу предложить, — сказал он, — разве что войти в церковь.
— В церковь? — настороженно переспросила она. — Я была в церкви только когда была маленькой.
— Тогда я вас приглашаю.
Отыскав под камнем большой кованый ключ, Александр открыл дверь, и они вошли внутрь.
— Гореть нам на костре. — Она сжала его руку. — А сторож здесь есть?
— Есть, — ответил Александр. — Только он плохо видит и практически ничего не слышит. Он, наверное, старше этой церкви.
— Такое ощущение, как будто за нами кто-то подсматривает. Выключи фонарик, — шепнула она и прижалась к его плечу.
Он выключил фонарик.
— Тебе страшно?
— Нет, — ответила она после долгой паузы. — О чем ты сейчас думаешь?
Сашка пытался говорить спокойно.
— Я? Ни о чем. Я хотел рассказать, где ставят свечи «за здравие», а где — «за упокой». Чувствуешь, как они на нас смотрят?
— Кто?
— Они. — Он опять включил фонарик и осветил несколько икон.
— Нет, не чувствую, — прошептала она, — выключи, пожалуйста, фонарик.
— Зачем?
— Он не из этой ночи.
— Не понял.
— Ты еще ничего не понимаешь. Ты даже не догадываешься, что такой ночи у тебя больше никогда не будет, что через минуту у нас могут родиться такие слова, каких мы еще никому не говорили.
Сашка выключил фонарик. В это время где-то далеко за расписными окнами блеснула молния и выхватила на мгновение чьи-то лица и руки на иконах.
Я помню, о чем подумал тогда: «Если бы меня в тот момент убила молния — никто бы и не узнал, что я был». Кажется, я был напуган. Старею, может быть. И нюх вдруг обострился до такой степени, что я мог бы определить разницу в запахе каждой отдельно взятой краски на этих иконах.
— Я где-то уже видел эти руки и глаза, — прошептал Сашка и снова включил фонарик, осветив каменный пол у себя под ногами.
— Какие руки? — удивилась она.
— Разве ты не видела?
— Нет. Я видела только тебя. Кроме тебя, сейчас никого нет. Ты мне не веришь? Не бойся, к утру это пройдет.
Если бы все это видела и слышала баба Аня, она бы сказала что-нибудь вроде: «Это оттого, детки, что у вас сейчас очень много лишних „гормонистов“ в крови».
С Анной Антоновной я бывал во многих церквях, но ни разу так до конца и не понял, почему она туда ходила — посмотреть, зачем приходят другие, «„потягаться“ со священником взглядом», мысленно раздеть его? Но не молиться и не исповедаться — это точно.
— Мне кажется, — шептал Сашка, — что сейчас здесь вовсе не я. Настоящий я где-то спит и все это видит во сне.
— И мне, — сказала она. — И ничего нет, и не было. Я хочу, чтобы горели свечи.
«Свечи? Попробуем их зажечь». — Он отдал Татьяне фонарик и ушел собирать огарки свечей — там, где «за здравие» и «за упокой».
В это время Татьяна опустилась на колени, положив рядом фонарик, беспорядочно перекрестилась и сказала тихо и протяжно, как будто молясь:
— Боже, боженька, неужели ты, в самом деле, где-то есть? Может быть, утром мы отречемся от наших слов и станем другими, и может быть, будем друг друга ненавидеть.
Сашка с огарками свечей в руках вернулся к ней, прервав ее «молитву»:
— Таня, Тань, я нашел, я свечи нашел…
Она поднялась с колен и снова прижалась к нему:
— Хочешь, я стану твоей единственной и неповторимой на одну ночь, при этих свечах, а завтра — что Бог пошлет. Я буду тебя очень любить. Я рожу тебе двоих детей. Девочку и мальчика. Ты не бойся — еще лет десять я буду очень красивой. А потом, когда начну стареть, отпущу тебя. Бабий век очень короткий — это правда. Потом ты найдешь себе хорошую девочку — после меня ты не сможешь любить кого попало. Ты мне не веришь? — Она стала расстегивать пуговицы на своей рубашке.
Сашка попытался обнять ее, но ему мешали горящие свечи.
— Хочешь, я разденусь перед этими иконами, и пусть святые осудят меня. Мне перед ними ни капельки не стыдно. Если есть Бог — значит, я его созданье, а если его нет — значит, это не церковь, а музей.
— Не надо. Я знаю, ты очень красивая, я тебя очень люблю.
— Врешь ты все. — Она оттолкнула его от себя. — Уйди! Я не хочу тебя видеть. Ты деревянный, ты не человек. Уйди, я боюсь тебя. Нельзя очень любить вдруг.
Сашка отошел в сторону. Опустившись на колени, она снова стала креститься:
