— По радио передали, что сегодня дождик в Париже, — как-то по-детски сказала она.
— По какому еще радио? — удивился Сашка.
— Как по какому? Которое твой друг принес, на батарейках.
— Не понял, какой еще друг?
— Саш, не притворяйся… Друг, с которым ты работал. У него еще имя еврейское. — Она удвоила морщины на лице, вспоминая имя.
— Остап? — удивился Сашка.
— Он самый, — ответила она, — с собачкой приходил, сказал, что ты просил его пожить у нас.
— Че-то ты, бабань, запуталась — причем здесь евреи, причем Париж?
— Париж здесь не причем. — Она провела указательным пальцем от глаза до подбородка. — Сто лет назад я была в Париже. А там был дождь, а я была маленькая. А дождь я могу больше и не увидеть.
— А я могу Париж никогда не увидеть, — сказал Сашка как бы шутя.
— Не смеш-но, — ответила она по слогам и добавила: — А вот если мне еще лет двадцать прописано — вот это будет смешно.
— Дай Бог. — Сашка улыбнулся.
— Смейся, смейся, дай Бог, дай Бог, — передразнила она, — набожный уже стал. Что, может быть, нашел его?
— Кого его?
— Бога, кого еще? Тебе же обещали — ближе к Богу, или как?
— Или где, — сказал он, уйдя от ответа.
Бабка пренебрежительно отодвинула деньги в сторону:
— Забери, мне они ни к чему. А тебе до Нового года хватит. Поедешь скоро науку про витамины зубрить. А мне чтоб цементных памятников не ставил, понял? Не нужно мне, чтобы кто про меня помнил. Метлу какую-нибудь в землю воткни, чтобы сгнила через зиму.
— Ба, да перестань ты, и так кошки на душе скребут.
— У тебя? С чего бы это? — Оживилась бабка. — Никак девку себе нашел? Монашку, может быть?
— Монашки — в монастыре, — ответил он. — А я делал церковь. Пора бы знать.
— Грамотный. Куда нам. Шел бы в дом, а то, как в магазине, — через прилавок. Еще и деньги выложил. — Она развернулась и медленно побрела к своей кровати.
— Че-то ты, бабань, не в духе, — сказал ей Сашка вдогонку. Небрежно сгреб деньги и уже в сторону тихо добавил (как будто говорил лично мне): ПМС у нее, что ли?
Я, признаться, не понял, о чем он — ОБХС знаю, ППС знаю, СССР знаю, ПМС — не знаю.
Между тем Сашка вошел в дом, прошел в бабкину комнату и присел на краешек кровати (а я в это время просто балдел, вдыхая родные запахи, — как-никак другого дома у меня на этот момент не было).
— Что ж вы, сударыня, не в духе, — сказал он.
— Какие ж во мне могут быть духи, Саша? Одни кости остались. — Она вздохнула, хотела поплакать, но смогла сделать это только руками.
Может быть, в эти дни где-нибудь далеко-далеко как-то неправильно стояли какие-нибудь «мои» звезды, а может быть, у меня самого был какой-нибудь переходный возраст, и в это время мне положено было спать и видеть во сне Париж.
Если бы я был настоящей сторожевой собакой, за такие «провалы» меня уже следовало бы наказывать. А после наказания я должен был бы преданно вилять хвостом и заглядывать хозяину в глаза, а потом вдруг срываться и бежать куда-то и гавкать — как будто кто-то хочет нарушить нашу территорию.
Когда я проснулся, был уже вечер. Из кухни в бабкину комнату и обратно, туда-сюда, туда-сюда, что-то вынюхивая, бегал поповский щенок. (В этот момент я почему-то вспомнил, что В.И. Ленин очень любил детей — просто вспомнил, и все).
Ну не нравилась мне эта собачка, и все, и другие собачки тоже — не знаю, почему, может быть, потому, что я был волком?
— Тримор! Иди сюда, — вдруг услышал я голос Остапа. (Ну и «погоняло» придумал Остап Ибрагимович.
Наверное, только он один мог понимать глубину и смысл этого имени. Хотя, если порыться в том, что я мог еще помнить, можно было бы найти что-нибудь и покруче — Талкай, Кардан, Кирдын (он же — Пирдын и Пиздын) — малость пошловато, — но придумал это не я, а народ. А народ, между прочим, думает очень много, особенно когда жизненное пространство ограничено колючей проволокой.
О, кстати, вспомним еще сучечку одну — звали ее Си-Си. Зеки вставили ей зубы из какого-то желтого металла и научили улыбаться всем, кто попросит и угостит. И она улыбалась. И благодаря этой улыбке «безбедно» прожила свой недолгий собачий век. И похоронили ее с «улыбкой на устах», и долго еще вспоминали и даже грустили.
Тримор на голос хозяина среагировал только с третьего раза — остановился, «задумался», лег, встал, интенсивно завилял хвостом и побежал на кухню.
Я даже не ожидал увидеть Остапа в такой прекрасной форме — он был шикарно одет, хорошо побрит, и пахло от него тройным одеколоном. Говорил он медленно, красиво и с хрипотцой. Возле сегодняшнего Остапа Сашка мне показался вдруг маленьким мальчиком. И я даже поймал себя на мысли, что в такой, сегодняшней «форме», Остап может закадрить любую тетю.
— Ну с кем, с кем она останется, когда ты уедешь на учебу, — говорил Остап Сашке. — А я бы пожил здесь. Сейчас мне все равно где. Нашел бы работу. Построил бы колесо. Работу, в принципе, я уже нашел. Со «змием» практически завязал.
В этот момент бабушка тихо позвала Сашку:
— Саш! Приди сюда.
Сашка, как по команде, вдруг поднялся и пошел в бабкину комнату (мне показалось, что Остап даже и не слышал голоса старушки).
