— Слушаю вас, сударыня, — сказал Сашка, подойдя к кровати.
— Тебе нужно съездить в Сибирь, — сказала она. И сказала это так, как будто долго-долго решала какую-то задачу и вот сейчас зачитывает ответ. — Помолчи, сейчас все узнаешь. — Она достала из-под подушки письмо и протянула его Сашке. — Весной пришло. Не хотела тебя расстраивать. Точнее, не хотела, чтобы ты куда-нибудь ехал. Похорони — потом едь куда хочешь. А вот сегодня думаю, что тебе обязательно нужно съездить. А я обещаю дождаться твоего возвращения — вот так.
— Ба!
— Читай!
Сашка присел на стул. Достал из конверта сложенный вчетверо листок, развернул его и стал вслух зачитывать какие-то короткие фразы: «Здравствуй, Саша. Пишет тебе человек, который очень хорошо тебя знает. Мне нужно многое тебе рассказать. Мне нужно передать тебе отцовского коня. Обязательно приедь. Времени у нас мало».
Сашка оторвался от письма — посмотрел на бабушку:
— Ба, кто это? Какого коня? Если отец погиб двадцать лет назад, то кони столько не живут. Какого коня?
Дальше я, кажется, ничего уже не слышал. Я уже сильно хотел ехать в Сибирь. Сибирь! Сибирь — это вам… Я там родился — если можно так сказать. А точнее — я помню себя оттуда, «глубже» — я уже ничего не помню. Кстати, с полной уверенностью думаю, что жизнь человеческая зародилась именно там — в Сибири. И, конечно же, то, что «человек произошел от обезьяны» — смешно и примитивно. В непорочное зачатие я, к сожалению, тоже очень мало верю. Может быть, это от моего внутреннего одиночества, но я знаю точно — зачатие должно быть порочным. А еще мне иногда кажется, что раньше я тоже был человеком, наворотил чего-нибудь «порочного» — и меня «сослали».
Более того, могу признаться, что уже не один раз думал, глядя на переплетение человеческих судеб, что я «почти безгрешен» только потому, что рядом нет мне подобных. Попал бы в «стаю» таких же, как я, — по всей вероятности, мог бы научиться врать, завидовать, изменять. Поэтому и кажется мне, что произошел я от человека, который жил когда-то там, где Ангара и Бирюса. И мне почему-то никогда не хотелось, например, в Париж. Мне всегда хотелось в Сибирь, ну и немного, совсем чуть-чуть — в Монголию.
И вот мы уже едем, едем, едем — в Сибирь. Я ужасно люблю ездить в «дальних» поездах и покидать большие города и вокзалы. Большой город — это огромная свалка глаголов, они движутся, шевелятся, переползают друг через друга, «совокупляются» и рожают нечто непонятное «новое», к тому же пытаются и тебя «прихватить» в свой водоворот. Потом они еще долго «стаей» бегут за поездом, приковывая к окнам пассажиров. Со временем движений за окном становится все меньше и меньше. И только тогда пассажиры начинают вспоминать про еду и питье, и первое время все почему-то говорят шепотом. А потом, когда поезд врезается в темноту и за окном только иногда может мелькнуть освещенный каким-либо фонарем «уставший глагол», наступает короткий промежуток времени, когда в вагоне на несколько минут воцаряется абсолютная тишина, после которой сам поезд превращается в летящий в темноте «глагол», разрезающий пространство и время…
Но больше всего я люблю вечер будущего дня, когда вчерашние мысли о каких-то там «глаголах» самому себе уже кажутся смешными и не совсем понятными, когда пассажиры, ограниченные в передвижениях, начинают компенсировать этот недостаток новыми знакомствами и рассказами «про жизнь». И тот, кто способен хоть немного фантазировать, может зацепиться за обрывок вагонной фразы и увидеть большое «кино» про эту самую жизнь:
— Выходыш в садочок, а там лито и ни одного москаля — сказка.
— А как же на буровой?
— А шо на буровой, там вси таки, як я…
— …Свой дембельский чемоданчик оставляю под дверью, а сам к ней на пятый этаж. Звонок не работает. Дверь толкнул — открылась. Прохожу в комнату — а они четверо сидят за круглым столом и суп хлебают. И у каждого кольцо на правой руке — идиллия. И я в дверях — в шинели, как верблюд. Она поднимается, беременным животом переворачивает тарелку… А я достал письма, пачку, положил на стол, вот так и ушел… Потом папашка ее ко мне с бутылкой пришел. Долго пили. Утром проснулся — он спит за столом. В окно выглянул — а там народ на работу идет, толпой на завод, и перегар в воздухе висит. И Ленин бетонной рукой показывает, куда им нужно идти. Страшно. Похмелился — все прошло…
— … Машина вдребезги, а ему хоть бы хны — протез пластмассовый сломал, и все. Судьба…
— … А я ему говорю: Вася, говорю, ты меня с кем-то перепутал, и ни в какой я лодке ни на какой другой берег ни с кем не плавала, и друзья твои тебе все врут, потому что завидуют. И ты представляешь — он поверил и даже стал извиняться…
— … А после того, как я помог этому завучу почти бесплатно и без очереди вставить себе зубы, Боря мой стал учиться на одни четверки и пятерки. А теперь, между прочим, лучший гинеколог в городе. А могли бы парня совсем зашугать — и никому никакого дела…
— … Я ей: «чирик — чирик, чирик-чирик». А она мне — «карр!..».
— … И тогда я выключил свет ногой — и ушел…
