— За впе-ча-тле-ни-ями, — повторил по слогам Михалыч. — Пожарка в деревне — это интересней, чем лилипуты на гастролях. Или баня, или дом. Казенное добро горит скучно — трагедии мало. Одевайся.
— Одевайся, одевайся, во что? Штаны где?
— Штанишки я твои постирал — к утру на полочке высохнут.
— И в чем же я пойду?
— В простыне — в чем же еще?
— Не пойду я в простыне — курам на смех.
— А не надо было из автобуса в грязь выпадать. И потом — кому ты на хрен тут нужен — в штанах, без штанов, в простынях. Ты сейчас хоть галифе с лампасами надень — все равно никто не заметит. Люди на пожар прибегут, а не на твой бенефис.
— Слова-то какие знает — «бенефис».
— А может, я — аглийский шпиён. — Михалыч набросил на Сашку простыню и подтолкнул к выходу.
— Как на расстрел, — огрызнулся Сашка.
— Тебя пока «расстреляешь», кино кончится.
Они вышли из предбанника, и пошли вдоль длинной поленницы дров. По ходу Михалыч показал пальцем на веревку со штанами — смотри, мол, сохнут, потом вдруг исчез, но через несколько секунд снова появился с галошами в руках.
— На-ка, прикинь, а то босиком не сезон — сентябрь на носу.
Сашка послушно «воткнул» ноги в глубокие галоши.
— Да-а, — выдохнул он. — Две минуты, и ты — клоун. Михалыч, тебе бы режиссером работать.
— На сегодняшний день я могу только садовником. — Он остановился, перевел дыхание. — После инфаркта у меня даже от лопаты — когда землю в могилу бросать — и то задышка. А садовником, груши околачивать — запросто. Сань, шевели копытами, точно опоздаем — в Сибири эти спектакли всего полчаса длятся, а дальше — неинтересно, дальше никаких действий — одни слезы.
— Кощунственно звучит: «Театр, спектакль, лилипуты». Помогать нужно, а не смотреть.
— Помогать, дядя, мы уже опоздали: пока приезжает пожарка — у деревянного дома крышу набок сносит. — Михалыч в это время как бы «отдал честь», только слегка наоборот — не руку поднес к голове, а голову склонил к руке. — Но никакого пожара нет — носом чую. У меня последнее время из всех органов только один нос нормально работает. Так что не переживай, дядя, вместо трагедии, может быть, будем смотреть комедь.
— А почему, собственно, дядя?
— Ну а как же? Товарищ, друг, господин? Сын?
На слове «сын» Сашка остановился. Михалыч тоже на мгновенье замер, заметив, как среагировал на это слово Александр.
— Или как? — продолжил Михалыч. — Эй, гражданин! Все не так. А имя скажу — совсем другой человек перед глазами. Не обижайся, я тебя видел последний раз, когда ты только учился ходить. А время между один и двадцать совсем по-другому, чем между пятьдесят и семьдесят. Так что получается, что тебя для меня два: один маленький, другой — почти дядя. И вообще, тебе сейчас думать вредно, потому что шесть часов разница во времени.
Сашка остановился:
— Михалыч, ты как-то постоянно все запутываешь, куда-то тянешь в какую-то муть. Мне нужно было ехать сто часов, чтобы ночью в белой простыне пройтись по деревне, рассуждая о течении времени?
— Ну вот, пришли. — Михалыч толкнул Сашку в плечо.
Из-за поворота мы вышли к колодцу, окруженному толпой зевак. Метрах в семи-восьми от колодца стояла пожарная машина. Лампочка под большой зеленой «тарелкой» с высоты слегка покосившегося деревянного столба освещала место действия.
На освещенном пятачке (совсем как в театре) «работали» два «актера» — пожарник (тяжеловесный мужчина лет 45–50) и Борис (молодой человек лет 35).
— Хватит, не хватит, — кричал пожарник, разматывая шланг. — Это уже не твое дело. Есть задача — задача будет выполнена. У нас в районе еще не вырыт такой колодец, чтобы наших шлангов не хватило дно достать.
— Ваня, не тереби душу. — Борис шел следом, перескакивая с одной стороны шланга на другую. — Шевелись, включай свою водокачку — уже давно нужно ехать обратно, скоро вся деревня здесь соберется. Мне перед народом стыдно. — Он повернулся лицом к толпе. — Народ! Мне стыдно!
В это время, пробравшись через кольцо зрителей, Михалыч тоже вдруг оказался на «сцене».
— Боря, ты что, в пожарники подался? Объясни ситуацию, ни хрена не понимаю. Думал, кино снимают, а тут ты, однако, цирк показываешь.
Я даже подумал в этот момент, что, если бы Михалыч пришел один, без Сашки, он, возможно, и не полез бы на «сцену» — тихонечко постоял бы в толпе и так же тихонечко ушел.
Борис повернулся на голос, на мгновение замер — как будто сразу не узнал Михалыча, потом бросился обниматься — как будто они были старые друзья, и лет десять уже не видели друг друга.
— Михалыч, ситуация — драма на море. Мозгов не хватат, чтобы эту драму пережить. Представляешь, дед, пока муж столицу поднимал, всякие там метро строил, по пятнадцать часов баранку из рук не выпускал — всякие там недра перевозя, жена тут замасленные свечи каждый день меняла. Ну, короче, приезжаю — а она с этим, блин, Абрамко… из Херсона. Тепленькие еще. И арбуз вот такой на столе! Представляешь?
Я попытался представить именно такой арбуз, какой руками показал Борис, — и не смог.
— Представляю, — сочувственно ответил Михалыч.
— Ну и как?
— Красиво.
