Эту фразу я отчетливо вспомнил через двадцать восемь лет, когда спустя почти треть столетия мы снова вернулись в этот дом, который сразу показался мне очень маленьким — почти игрушечным. Из-за крыши дома торчала, наверное, третья часть большого деревянного колеса, в котором мне, по всему моему недоразумению, виделась какая-то деревянная антенна, которая связывала этот дом с чем-то непонятно родным и необъяснимо далеким.
На трубе сидела одинокая, чуть-чуть «пришибленная» ворона и каркала «во все свое воронье горло». Я всегда не любил ворон, особенно когда их много.
Кто когда-нибудь возвращался домой после долгих странствий по миру, тот, наверное, может «поймать» то мгновение, когда вдруг понимаешь, что вернуться абсолютно на то же самое место практически невозможно, и не только потому, что засохла какая-то яблоня или прохудилась крыша дома. Просто не выглянула старушка в окно — и ты уже вернулся не туда. А вот если бы наоборот — то дом и деревья вообще могли быть бумажными. Это я так думал, пока Сашка (он же Александр Сергеевич — как иногда пишут в протоколах) заглядывал в окна, искал ножовку и выпиливал пролет в заборе, чтобы загнать машину во двор.
Маленький домик в соседстве с большим, черным и «угловатым» мерседесом вообще «приуныл» и стал еще меньше.
Увидев на входной двери все тот же замок, который болтался здесь и тридцать лет назад, Сашка грустно улыбнулся. А замок, как мне показалось, «вдруг проснулся и сделал вид, что он, якобы, что-то охраняет». С тех пор, как давным-давно были утеряны ключи и он, извините, стал «импотентом», ему просто везло, что никто ни разу не проверил, как он исполняет свои «должностные обязанности».
Внутри дома многое изменилось — появилась другая мебель, новые шторы на окнах, ковровые дорожки на полу, большой холодильник на кухне. Я бы даже заметил, что «наружность» этого дома как-то не совсем соответствовала его внутреннему «наполнению». И в то же время я отчетливо понимал, что в этом доме уже давно никто не живет. Кстати, и холодильник не гудел.
Обойдя все комнаты, Сашка остановился возле своего деревянного коня, положил руку на загривок и сказал: «Ну что, волчара, ждал? Вот я и вернулся». В ответ — звякнул колокольчик.
После этого всего настроение мое стало вообще никакое, и я вышел на крыльцо и пролежал там несколько часов.
За это время «хозяин» дважды выходил к машине и возвращался с полиэтиленовыми пакетами, как мне показалось, делая вид, что он просто прогуливается. А когда от него уже пахло водкой и луком, он выходил еще «погулять по саду и поскрипеть большим деревянным колесом».
Я хорошо помню, когда вернулся в его комнату — когда лампочки зажглись на уличных столбах. Картина, возникшая передо мной, наверное, могла бы пробудить в каком-либо молоденьком режиссере желание что-нибудь записать — Александр Сергеевич сидел, скрестив ноги по-турецки, на брошенном на пол полосатом матраце напротив своего любимого «коника». В одной руке у него был стакан с коньяком, а другая — «помогала рассказывать», как он провел «это» («это» — 28 лет жизни). Говорил он на испанском, но иногда проскакивали и какие-то русские фразы (типа — «Вертушкам наших душ не отыскать…»). И после каждого такого «проскока» он тянулся стаканом к деревянной морде, специально прикасался к ней и, услышав в ответ колокольчик, тупо улыбался, прищурив глазки.
Долго наблюдать за таким «безобразием» я не смог, и, якобы щадя свое «психическое здоровье», снова ушел на крыльцо. Приходящим и уходящим «хозяевам» моим в какой-то мере проще: во-первых, они хоть ориентировочно знают, сколько им отпущено, а тут вдруг «крыша поедет» на долгие-долгие годы. И потом, у них хоть какой-никакой, но есть я, а у меня — кто?
Наверное, у меня тоже есть какая-то сила воли, и я, несмотря на все «это», до рассвета оставался лежать на крыльце.
Но не успело солнце «позолотить верхушки деревьев», как уважаемый Александр Сергеевич (он же — товарищ полковник в отставке) вышел поблевать. А после того, как он «справил» свою естественную маленькую надобность под той самой яблоней, под которой много лет назад примерял шляпу, и посмотрел в то зеркальце, в которое смотрелся двадцать восемь лет назад, что-то неуклюже поправляя в штанах, я вдруг понял, что мне не очень хочется идти следом и исполнять свои «какие-то там должностные обязанности».
К большому моему сожалению, все «это» продолжалось еще несколько дней (такого в моей «службе» давненько уж не бывало).
Конечно, я тоже не ангел, и у меня тоже были какие-то моменты, когда я смотрел, как из печи достают чугунок с картошкой, ставят его возле сковородки с подпрыгивающими кусочками сала, а потом разливают по граненым стаканам шестидесятиградусный самогон. При этом капля, прилетевшая на кусочек «скворчащего» сала, заставляет его «подпрыгивать» еще выше — ого-го, в это время мне тоже хотелось выпить. А потом — спеть. Ну, хотя бы: «По ту-ундре, по железной дороге…».
