– Лицезрение подростковой драмы порой требует куда большего мужества, чем столкновение со сверхъестественными силами, мистер Фриц…но то, что вы умудряетесь слышать меня из запертой комнаты второго этажа достойно восхищения.
Аника поворачивает ключ дрожащими от боли и злости руками и врывается в тёмную комнату. Фриц сидит спиной к двери, согнувшись почти пополам и глубоко укутавшись в махровый халат.
– Знаешь, что я хотела сказать?! – Аника сглатывает и старается не заплакать, пока Фриц пытается превратиться в шкаф.
Парень зажмуривается. Бесшумно глотая слёзы, он молится всем сверхъестественным существам на свете, чтобы Аника вдруг не надумала к нему прикасаться. И все сверхъестественные существа, находящиеся на проводе в данный момент, наверное, оказываются благородными женщинами.
– Ты идиот! – потому что Аника набрасывается на него со спины и крепко обнимает шею.
– Это ты…глупая…
Фриц безуспешно пытается стряхнуть маленькое тёплое существо. Нежные ладони всё равно впиваются в бледно-синюю кожу, и парень стонет от отвращения.
– Не трогай!
– Я н-непослушный ребёнок, отстань!
– Но это же…это же
– Любить такую наивную и неженственную меня? Поэтому ты не хочешь со мной разговаривать? Не хочешь прикасаться?
Последнее слово далось Анике с трудом, потому что гнев испарился вместе с душевной плотиной, сдерживающей слёзы. Девушка всхлипывает и начинает рыдать так тихо, но так горько и отчаянно, что её тонкие пальчики слабеют с каждым мгновением. Фриц снова стонет. От неимоверной, разрушающей разум боли.
Парень неуверенно поворачивается и только хочет взять любимую за руки, как она набрасывается на него опять. Прижавшись лицом к его шее, запускает руку в поблекшие лохматые волосы и вдруг (неожиданно для себя самой и для него) целует его челюсть. Бархатные губы касаются уродливого шрама в ласковом и столь бережном поцелуе, что Фриц невольно кривится от боли. Той же самой душевной боли, встретившейся с мыслями и вспыхнувшей во всём теле адским пламенем. Ему хочется биться о стену или задыхаться в ближайшем озере, лишь бы выкинуть из головы столь ужасающие мысли.
– Я отвратителен, Аника. И я всё равно скоро умру. Рошель помешает Даррену, и правильно поступит, а значит я умру в любом случае, понимаешь? Я умру, Аника…не трать на меня время. Понимаешь?
– Не понимаю! – упрямо бросает девушка и целует возлюбленного в безжизненные губы. Робко, заливаясь краской, но так крепко, что шанса ему не остаётся.
Он ломается под натиском её запаха, переламывается внутри, словно давно истёршийся стержень, и уже не может контролировать своё тело.
Две фигуры, притаившиеся в кромешной тьме, два существа, любящих глубокой и чистой любовью, наконец заключают друг друга в объятия. Плач и смех рвутся наружу, тепло кожи и холод губ сливаются в едва уловимую мелодию души – души единой, измученной, измождённой и столь же прекрасной, как если бы любовь можно было сравнить с единственным в своём роде цветком, что скрылся от глаз людских в далёких подземельях.
Слуги во главе с Бернардом молча прикрывают дверь, и, когда все собираются разойтись по комнатам…тишина продолжает ласкать сердца.
Я надела своё любимое платье-кокетку пурпурного цвета, плавно переходящего в чёрный. Струящаяся ткань усыпана мельчайшими стразами, а облегающий топ украшен восхитительной элегантной брошью в виде полумесяца. То самое платье, на которое я, будучи мёртвой, смотрела с обожанием, и которое Даррен купил в тот же день.
Я надела его и снова вспомнила день нашего знакомства. Пыльная улица бежала вдоль дороги, бормоча и ударяя безразличными выражениями лиц. Даррен брёл сквозь толпу, отличаясь стильной одеждой и модельной внешностью. Я прошла рядом и вдруг заметила, как он повернулся. Повернулся и посмотрел прямо в глаза. Мне нечасто приходилось встречать ведьмаков, а если и встречала, наше безразличие друг к другу было взаимным. Его же реакция всколыхнула внутри бурю эмоций. Наверное, впервые со дня смерти.
Я бы не запомнила его лицо, не окажись оно так похожим на моё собственное: красивое, каменное, обозлённое. Мы были так похожи только тогда, в один-единственный день, а потом Даррен пришил на губы ослепительную улыбку. Не скажу, что это непритягательно. Наоборот – улыбка ему идёт куда больше бесчувственного взгляда. Но именно эта улыбка заставила меня сомневаться в его чувствах, и речь сейчас не о любви, – он был так осторожен, так скрытен и одновременно бросал в лицо истину. Он…упивался счастьем и боялся, что его кто-то отберёт? Он хотел, чтобы я узнала его, и одновременно опасался, что это произойдёт слишком быстро? Не знаю. Не знаю, что растёт в его больной голове, и что именно он чувствует ко мне.
