– Я… знаешь, Костя… сильно переживал тогда… Пил… Казалось, боролся за место под солнцем… А вокруг только и слышал: «не получился, не надо начинать, не берись, не выйдет…» А потом, как выставку свою стал собирать: «Это уже несовременно, сейчас другие тенденции…» Вот так вся жизнь и ушла откос… Ни одной персональной выставки… Ты знаешь, я так переживал…
Андрей Сергеевич закрыл глаза рукой.
– Андрей… Всё еще наладится, сейчас тебе нужно думать о выздоровлении… Ох, подожди… сердце что-то…
– Вот, видишь, и ты… Зачем тебе было лететь в такую даль, Костя? Это всё врач этот… Георгий Иванович… Просил я его, мол, не надо никого звать… не надо. Нет… настырный такой.
Посидели молча. Константин Сергеевич снял кашемировый шарф, вынул из сумки маленькую аптечку, открыл и не спеша достал таблетки. Проглотил. Посидели молча ещё несколько минут.
– Знаешь, а теперь, когда все эти годы позади, я так спокойно стал к этому относиться… знаешь, художник не должен продвигать своё искусство, не должен… Его задача – выражать свои чувства, как будто бы возвращать ту Любовь, благодаря которой мы пришли в этот мир. А если тратить жизнь на то, чтобы кому-то что-то доказывать… времени работать не останется. А художник должен работать.... Писать… И знаешь, я с этими мыслями так свыкся, перестал общаться с Союзом художников… в общем, просто стал работать в свое удовольствие… Мне тут один врач, вот тут, в Боткинской, так и сказал: «Вы, Андрей Сергеевич, прожили интересную жизнь, а всё молчите»… Представляешь? Так и сказал: «Прожили»… И я понял тогда… понял, что мы своими переживаниями сами себе жизнь укорачиваем… Вместо того, чтобы бороться за своё место под солнцем, нужно было просто жить и наслаждаться этим солнцем, этим воздухом, травой, осенью, весной… Понимаешь? – Андрей Сергеевич вздохнул и чуть помолчав, продолжил: – И ещё… знаешь, я простил всех, кто давил меня, травил… мешал работать. Я простил всех… Когда вот… два года назад диагноз мне поставили… я с тех пор уже никому не завидую, никого ни о чем не прошу…. Знаешь, Костя, я только сейчас научился наслаждаться жизнью, а не бороться за неё…
– Это ты… Подожди… Уже два года… как…? – Константин Сергеевич заглянул брату в глаза.
– Да, Константин, два года. Сначала были с желудком проблемы, потом сердце… в общем, всё постепенно отказывает… А душа, Костя, знаешь, только сейчас вот отпустила… только сейчас вот начал спокойно жить…
– В смысле?
– Ну… без зависти этой, без зависти, понимаешь, без злобы на людей, без этих мучительных мыслей… Как-то всё успокоилось сразу…
Константин погладил Андрея по плечу и взял за руку.
Так они сидели молча, держась за руку, ещё несколько минут.
Мимо скамейки, на которой они сидели, быстрым шагом, прошёл священник в облачении и с книгами в руке, – он лишь издалека поклонился Андрею Сергеевичу как старому знакомому и прошёл мимо.
– Вот и тут… местный священник… отец Иоанн, тоже говорит о том, что надо прощать всех. Только… только как это делать… он и сам не знает. Бывает так: простил вроде на словах, а мысли эти куда-то внутрь залезли, поглубже… ещё глубже. Потом опять думаешь об этих обидах, думаешь, опять возвращаешься к ним…. День проходит, два… А потом вдруг, неожиданно, откуда-то… словно из-под земли… сильнейшая гордыня вылезает, в полнеба ростом… Вот… я простил всех, вот какой я… прямо святой уже… И опять сам на себя злишься, думаешь, что ж такое… почему нет искренности в моих мыслях, почему?
Константин Сергеевич ещё крепче сжал его руку.
– Андрей… Ну скажи… почему мы… почему ты не обратился ко мне тогда, когда хотел сделать выставку свою? Ведь я придумал бы что-нибудь… у меня хорошие связи в русской диаспоре в Берлине, в Гамбурге. Могли во Франкфурте организовать…
– Кость, ну ты же знал, чем я занимаюсь? Если мог, – что же не предложил тогда сам? Я ведь не знаю, мог ты помочь или не мог? А вдруг я тебя побеспокоил бы зря?
– Ну как зря? Ну, надо было спросить меня…
– Костя, ну как спросить? Если бы ты мог – сам бы и предложил.
– Андрей! Ну я же не знал, что всё… что всё… так…
Помолчали.
– Да… – нарушил молчание Константин. – вот так бывает… Общаться надо было… чаще звонить и писать друг другу…
– Надо было… – протянул Андрей. – Ну ты ведь занят… У тебя кафедра… лекции…
– О чём ты говоришь? При чём тут лекции? Позвонил бы в любой момент. Мы же не чужие люди, друг другу, Андрей!
– Не чужие…
– Ну! Позвонил бы, рассказал бы, я бы придумал что-нибудь. Может, приехал бы ко мне. И вообще – мог бы переехать в Европу, у нас с искусством всё нормально – и выставку можно было бы организовать, и галерею, и продать работы и выставить, – что хочешь!
– А! Мог бы… – Андрей в очередной раз вздохнул и закрыл глаза.
– Я ведь не знал, что у тебя всё… всё в таком состоянии, ты же ничего не говорил.
– Потому и не говорил, что всё… всё в таком состоянии. Ладно, пойдём ещё прогуляемся, пока свежо…
