Шли они, словно герои, впечатывая каждый шаг и трогая свою аппаратуру за разные кнопки. Толпа глядела на них с пониманием, и ждала чего-то. Паша выпустил журналистов в сторону охраны, за ними двинулись активисты, с громкими обвинительными речами, ежеминутно поднимая свои транспаранты и вывески, талантливо и высокохудожественно заготовленные Сашей.
Ещё через минуту сзади, к толпе начали подъезжать какие-то серые автомобили, из них начали выходить парни ещё более строгого и серьёзного вида, некоторые из них несли пакеты и сумки. Они быстро смешались с толпой, состояние которой уже было накалено до предела – все переговаривались между собой о причинах столь долгого стояния. В бочку снова полетели дрова, куски железа и мусор, – огонь снова вспыхнул, словно обозначая отправную точку к кульминации сегодняшней общественной «симфонии противостояния».
И действительно, как только журналисты включили камеры и микрофоны, часть толпы подалась вперёд, отодвинув в сторону удивлённых активистов, и началось какое-то движение внутри неё.
Это трудно было понять, – Саша смотрел на этих серых, по-простому одетых молодых мужчин с возбуждёнными лицами и видел, как наливаются их глаза, которые ещё минуту назад не излучали совершенно ничего. Было видно и слышно, как сжимаются в ожидании кулаки и трещат сведённые скулы, – пронеслась какая-то нелепая секундная тихая пауза, как раздался чей-то отчаянный крик:
– Менты!
Видимо, это был сигнал. Как в симфонии, резкое звучание какого-то инструмента означает переход музыкального темпа из состояния «анданте» к состоянию «аллегро»…
Первые ряды расступились. Из толпы быстро выдвинулись несколько человек, подлетели к охранникам, которые до сих пор не могли их ничего понять и осмыслить, и начали наносить удары. В самой толпе неожиданно произошёл некий разворот: часть мужчин вдруг начала лупить другую часть, причём настолько дружно и активно, словно каждый знал свою роль и даже предполагаемое место для удара. Со стороны это было похоже на репетицию боевых групп или показательные выступления каких-то полувоенных формирований. Мелькали кулаки, трещали удары за ударами, кто-то падал и снова вставал, а со стороны с двух камер шла видеозапись всего этого «мероприятия».
Лишь только Саше, смотревшему на происходящее со стороны, всё это казалось страшным сном: вся эта «общественная деятельность», в которую «зазывал» его Павел, почему-то показалась ему настолько грязной и неприятной, что ему как будто бы захотелось выплюнуть всё это ощущение, сесть в машину и отправиться домой. Он лишь краем глаза видел, как Паша, инструктирует журналистов и показывает рукой «направление кадра», словно военачальник показывает направление предстоящего «удара». Паша в это время уже махал рукой кому-то и смотрел прямо на него, – у Саши содрогнулось что-то внутри, так ему не хотелось видеть, слышать и тем более идти внутрь.
Паша звал его.
Ноги не шли, но обещание быть с Павлом до конца на первом «мероприятии» давало о себе знать, – Саша не хотел начинать совместную работу с безответственных поступков, и поэтому, оглядываясь на подъезжающие машины с полицейскими номерами и мигалками, он начал протискиваться сквозь уже слегка «подрумяненную» толпу.
Охранники вырвались из импровизированного оцепления, получив по нескольку ударов, и скрылись в калитке. Шум и движение толпы уже начали успокаиваться, журналисты довольные отснятым материалом начали отодвигаться от места действия, когда в толпу со всего размаху залетели полицейские в форме, в бронежилетах и с дубинками. Саша, только успев добежать до Павла, уже чувствовал, что сзади его догоняет более разрушительная сила – некая финальная часть это «нечеловеческой симфонии». Приятель успел потянуть Сашу за рукав, и они оба, присев, начали практически «отползать» от начавшейся настоящей «заварухи»: удары дубинками летели направо и налево, «раздавая» всем без определения виновных.
Отойдя на несколько шагов от забора, Паша потянул его ближе к отрытой калитке, сжимая в руках какую-то сумку.
– Чо делать-то, Паш?
– Молчи, сейчас увидишь.
Они запрыгнули в незапертую калитку в заборе, и увидели невдалеке небольшой деревянный домик с единственным светящимся окном, в котором двигались какие-то тени. К домику вела невидимая, ещё не протоптанная как следует, заснеженная тропинка.
Приятели нащупали какие-то плиты, на которых можно было присесть, прижавшись к забору с внутренней стороны. Снаружи были слышны шлепки, удары, откровенная брань, хотя чувствовалось, что «движения» стало меньше. Толпа, оставшаяся без «дирижёра» и «полководца», видимо таяла, выполнив свою миссию.
Паша открыв сумку, вытащил… пакет молока и протянул другу. Пакет молока был открыт и весил при этом, как пакет с кирпичом, а не молочным продуктом. Сверху из пакета торчал какой-то шнурок.
– Пригнись, а то они нас увидят, – Паша повалил приятеля на землю.
