Настроения по-прежнему не было. «Да и теперь, – думала Маша, – откуда ему взяться, настроению-то?» Она понимала, что эта история выбила её очень серьезно из жизни, из текущих забот. «А с другой стороны, какие у меня были заботы, – посмеялась она над собой. – Универ, подруги, гулянки, парни…» Она впервые за три последних дня улыбнулась, чуть посмотрев на себя, проходя мимо зеркала. «Вот и результат такой жизни, – как бы осуждая себя, подумала она. Ладно, надо ложиться спать, завтра – к доктору».
5.
Понедельник выдался как… понедельник. Несмотря на заверения Гидрометеоцентра о том, что дождь вот-вот должен прекратиться – дождь нахально продолжал капать.
– Это, наверное, уже никогда не закончится, – думала Маша, открывая утром шторы на окне. – Это прямо, как моё настроение, – снова и снова пыталась улыбаться она. Улыбка не получалась, – так, губы пытались что-то изобразить. Сделав пару телефонных звонков подругам и в медцентр, Мария позавтракала и собралась ехать к доктору.
– Есть доктора, которые лечат, а есть вот такие доктора, которые… – думала она. – От каждой мысли о том, ЧТО нужно будет делать, ей становилось хуже. Но она твёрдо держала себя, уверенно собиралась и даже захватила зонтик:
«Ну-ка иди сюда, теперь ты не отвертишься. Будем мокнуть вместе», – вслух сказала она зонту, сунула его в сумку, закрыла дверь и уверенной походкой поспешила на трамвай.
Трамвай сегодня ждали долго, народу на остановке собралось необычно много, было мокро, противно и холодно. Наконец трамвай, трясясь и скрипя, подъехал к остановке, в кабине опять сидел тот самый молодой человек, который несколько дней назад чуть не зажал её дверями. В этот раз он, видимо, волновался, несколько раз переключал какие-то кнопки, выдавал билеты, затем, перепутав объявления, объявил другую остановку, за что был дружно осмеян пассажирами набитого до упора вагона.
«Вот, странный… Ещё водителем трамвая работает. Чудик», – подумала Мария, пытаясь вытащить руку между сумок и плеч пассажиров сурового утреннего трамвая.
Клиника находилась на другом конце города. Это был современный медицинский центр, который… в общем, Маша даже не разглядела, собственно, сам центр, – она входила в него, словно разведчик заходит в штаб неприятельской армии, – озираясь по сторонам и ища какого-то подвоха. Сняла куртку в раздевалке, получила серый, металлический номерок. Подошла к регистратуре и стала читать мелкие, аккуратные объявления. Потом посидела на мягких, но холодных, кожаных креслах. Мимо ходили врачи и медсестры в белых халатах, и этот неприятный, какой-то мертвенно-белый, ядовитый цвет стал неожиданно раздражать её, отпугивать… она вдруг почувствовала мелкую дрожь во всём теле.
Регистратура чем-то щёлкала, стрекотала, из старого, матричного принтера вылетали какие-то бумажки, ставились штампы, дёргалась дверь туда-сюда, кто-то входил, выходил. Жизнь медицинского центра напоминала цех, где всё двигалось, мельтешило, кто-то что-то носил, кто-то ходил, тащил на тележке какие-то металлические коробки… Марии на секунду стало холодно, руки стали мёрзнуть, а номерок в руках словно примёрз к ладони. Она посмотрела наверх, – холодные лампы освещения чуть моргали, освещая плакаты на стенах. Она встала, подошла к одному из них, чтобы хоть как-то отвлечься.
«Подари жизнь», благотворительный фонд, – прочитала Маша на плакате. На плакате были нарисованы какие-то смешные каракули, то ли это сделали дети, то ли это был такой фирменный знак, – Маша так и не поняла. – Да нет, откуда тут дети с фломастерами?» – она ещё раз огляделась по сторонам.
Внезапно ей почудилось, как за дверями этих кабинетов, за толстыми металлическими дверями происходит что-то страшное, что-то ужасно жуткое и очень неприятное. И мысль о детях, которых тут не бывает, – совсем с другой стороны очень больно вонзилась прямо в сердце. Или в то место, где оно должно быть. Ей стало вдруг как-то очень противно только от того, что она находилась в таком месте.
В месте, где не бывает детей.
Где не слышится детский смех.
Куда никогда не придёт ребенок…
Она резко зашагала к раздевалке, сдала холодный, металлический номерок, забрала ещё тёплую куртку и быстро вышла из здания.
На улице ей стало немного лучше. Переживания, переплетённые с теми картинами, которые она себе навоображала, глядя на плакат и двери там, внутри, – стояли в горле сухим комком, который нельзя было ни проглотить, ни выплюнуть, ни выплакать… Что-то внутри трясло её, как будто поворачивалось, трепетало внутри.
– Он, наверное, уже что-то чувствует… – вдруг неожиданно сама для себя подумала Мария.
– Стоп! Кто – он? – сама себя спросила она.
– Как, кто он? Малыш… – ответила она сама себе.
– Какой малыш? Ему только несколько недель….
– Малыш? Разве он уже живой? – опять выскочил вопрос.
– Значит живой, раз он уже вот ТАК реагирует… – опять ответила она сама себе.
