Когда закончилась водка, она сказала: «Пойдем ко мне». Я сказал, пойдем. Мы вышли из двора на дорогу, чтобы поймать машину. Моя знакомая вышла прямо на проезжую часть и утянула меня за собой. Взвизгнув тормозами, машина остановилась. Из нее вылез толстый мужчина, который заорал на нас. Он долго кричал что-то матом, потом, хлопнув дверцей, уехал. Следующая машина остановилась более спокойно и любезно отвезла нас к дому моей новой знакомой.
Мы поцеловались в лифте – большего не успеешь, потому что подниматься на третий этаж. «Есть кто дома?» – спросил я. Она ответила, что живет одна. Она долго целилась ключом в замок, но попала только тогда, когда я помог ей. Мы ввалились в квартиру, где было темно. Она захлопнула дверь, и стало еще темней. Тут щелкнул выключатель – зажегся свет, и я увидел пустой коридор.
Была только одна комната, но этого было более чем достаточно. Там стояла кровать, куда мы и упали… Мы не любили друг друга, мы не занимались этой ночью любовью или сексом. Ничего красивого ночью не было. Мы просто-напросто трахались. Это грубо звучит, но, увы, по-другому это назвать нельзя.
И вот она лежит в кровати, чуть прикрытая голубой простыней. А я стою и курю у окна, она смотрит на меня. Спокойно произносит:
– Помоги мне.
Я оборачиваюсь, а она спрашивает:
– Поможешь?
Я удивленно вскидываю брови, что означает вопрос: «Чем я могу тебе помочь?» Она тихо начинает рассказывать, что ее родители погибли в автокатастрофе несколько лет назад, потом она воспитывалась в детском доме, потому что никто из родственников не стал ее опекать, но все разругались из-за ее денег. После детдома у нее есть только эта квартира, небольшой счет в Сбербанке и работа в ателье, которую она ненавидит. У нее ничего нет в жизни, и не будет, говорит она. Вчера она встретила меня, ночью она впервые занялась сексом. «А что дальше?» – спрашивает она. Я молчу. «Ты уйдешь, – говорит она, – и мы больше не увидимся».
Я молчу. А она продолжает исповедоваться, лежа голой под голубой простыней. С мягкой улыбкой она произносит, что смертельно больна. Я почему-то не удивляюсь. Она говорит, что у нее опухоль мозга, которая все растет и растет.
– Помоги мне, – говорит она. Я смотрю ей в глаза, а она с улыбкой произносит: – Убей меня. Убей меня раньше, чем это сделает опухоль.
Я делаю шаг к кровати, сажусь рядом с ней. Я не помню, как ее зовут. Провожу рукой по темным волосам, по щеке, по подбородку, по шее, по ложбинке меж грудей, по животу, по волосам на лобке, по внутренней стороне бедра, по икре, по ступне. Она закрыла глаза, получая удовольствие. Я поцеловал ее нежно улыбающиеся губы. Она ответила.
Я снова прикасаюсь к ее волосам, потом к щекам двумя руками, мои руки задерживаются на ее тонкой шее… Она улыбается, она счастлива. Я сдавливаю ее шею. Она вскоре перестает дышать, но продолжает улыбаться…
Погода предвещала прекрасный день. Я шагал по тротуару и курил, глядя на лазурное небо. Я вспомнил ее простое имя.
Уже почти совсем стемнело.
Осень в этом году была теплее обычного; ноябрь – еще относительно тепло и нет снега. Фонари во дворе не горели уже несколько лет. В сумерках наступающей ночи улицу освещали желтые окна квартир. Северный ветер приносил предчувствие зимы.
С балкона четвертого этажа Михаил смотрел на серые и черные ветки деревьев, на серые дрожащие листья, на исчезающий во мраке тротуар. Перед подъездом на асфальте распластался бледный мотылек дрожащего фонаря. Михаил давно бросил курить, но привычка выходить на балкон осталась. Теперь он просто дышит воздухом.
Во дворе было почти тихо, только обычный гул московских улиц доносился со стороны «бродвея». Дети разошлись, бабки давно увлеченно смотрят сериалы, поменяв деревянные скамейки на мягкие кресла и диваны, и еще не наступило время местных пьяниц и бездомных. Куда-то пропали кошки и дворовый пес Мирный, прозванный так полярником из соседнего дома. За углом моргнули фары.
Запищал домофон, открылась дверь подъезда и на бледном пятне света выросла огромная черная тень. Через секунду показалась и ее хозяйка – молодая девушка, соседка с шестого этажа. В руках она держала небольшой сверток.
Наверное, ребенок, – подумал Михаил. Он слышал от подъездных бабок, что «родила без мужа».
Видно, почувствовав вечернюю прохладу, ребенок начал плакать. Девушка прижала сверток к груди, и детский крик стал глуше. Во дворе снова стало почти тихо.
Зазвонил телефон. Михаил просунул руку в полумрак комнаты, нащупал трубку радиотелефона на подоконнике. Нажал кнопку ответа и флегматично произнес:
– Алло?
– Да, я. Нет, ну а кому ты собственно звонишь-то? – спросил Михаил в трубку.
– Стою на балконе и с тобой по телефону разговариваю…
– Отдыхаю после работы, а что? Почему такой нездоровый интерес? Почему человек не может стоять,
– Тебе не понять, у тебя нет балкона…
– Да, нормально дела. Устал только, и в отпуск хочу.
