— Ты не можешь этого знать наверняка.
— Знаю, потому что он любил тебя. — Наливающийся слезами взгляд женщины обратился к нему. — Иначе не бросился бы тебя спасать там, в школе, пожертвовав своей рукой. Иначе он не стал бы впервые за почти тридцать лет нашей дружбы ругаться со мной, когда я отчитывал его за этот безумный поступок, в следующий раз умоляя дать тебя сожрать мерзлякам, но не рисковать собственной жизнью.
Матвей решил, раз уж настало время откровений, то и он не будет ничего утаивать. Но услышанное Надя как будто бы и не заметила, продолжая вслушиваться в каждое его слово.
— Лучшее, что ты сейчас можешь сделать для Йована, — он осторожно коснулся еще худого живота Нади и нежно погладил, — это оберегать вашего ребенка. Не вини себя в его гибели, иначе твои переживания могут навредить ему или ей. — Он убрал руку с живота.
— Да, ты прав, — выдохнула Надя, улыбнувшись ему глазами.
— Тебе нужно поспать, — Он накрыл ее курткой. — Завтра долгий и тяжелый путь, нужно набраться сил.
— Мне ли не знать, — укладываясь головой на кресло, ответила она.
— Мы почти у цели, — сказал он, наклонившись, — осталось еще чуть-чуть.
— Чуть-чуть, — повторила она, вытирая слезу и посмотрела на него. — Спасибо, Матвей. Спасибо тебе.
Он накрыл свернувшуюся калачиком Надю ее же курткой. Потом подошел к Арине, подложил ей под голову свою шапку, погладил по голове, ощутив щекотание коротких волосков на ладони, и отправился за сцену.
Машу он застал в небольшой комнате, сидевшей за гримерным столом. Висевшее напротив потускневшее зеркало отражало ее любопытный, отчасти ребяческий взгляд; она стряхивала плотный слой пыли с кучки тюбиков и карандашей, вчитываясь в потемках в крохотные надписи, нанесенные на этикетках. Одну из них она даже открыла, принюхалась и, наморщившись, отложила в сторону.
— Маша?
Она приподняла голову и увидела его силуэт в отражении.
— Привет, — с капелькой холода в голосе ответила она ему и вернулась к изучению лежавшей на столике груды косметических средств.
— Что ты тут делаешь? — Он подошел ближе и сел на тумбочку возле двери.
— Думаю, — ответила она. Теперь между ее большим и указательным пальцем появилась штука, похожая на ракушку. Она попыталась ее открыть.
— Думаешь? О чем?
— О тебе.
У Матвея язык отнялся.
— Подойди сюда, я тебе покажу кое-что, — позвала она его.
Собиратель чувствуя страшную неловкость взял табурет и сел напротив нее.
— Гляди. — В ее ладонях очутилась грязный флакончик с янтарной жидкостью.
— Что это?
— Духи. Только я еще не открывала их, понятия не имею, чем они пахнут. — Она протянула ему флакон. — Давай узнаем?
Собиратель поджал губы, но затем развел плечами и ответил:
— Почему бы и нет? — И взял духи.
— Открывай.
Крышка флакончика открылась без усилий. Он хотел было поднести горлышко к носу, но Маша перехватила его руку.
— Стоп, не сейчас, — ее лицо осветила мягкая улыбка. — Опрокинь горлышко на палец, вот так. Но только не нюхай!
Матвей сделал, как она показала и ощутил на указательном пальце приятную влагу.
— А теперь… — собиратель даже не заметил, как она опустила куртку и свитер, обнажив худые плечи, — коснись пальцем здесь.
Матвей улыбнулся уголком рта и коснулся мокрым пальцем ее шеи, как она и просила.
— И с левой стороны, — голос ее дрогнул на мгновение.
Он повторил движение, вновь смочив палец каплей духов. В груди собирателя все гремело и кричало от переполняющих его чувств; все это время они дремали, лишь изредка лаская его внутренности, например когда ее рука касалась его, или во время их разговоров наедине, еще там, в Москве. Но теперь это чувство пробудилось окончательно, оно ворошило его, сотрясало каждую секунду, и он не хотел унимать его, полностью отдавшись под его власть.
— Вот теперь можешь понюхать.
Собиратель слегка наклонился к ней и втянул носом аромат. Теперь от Маши пахло соленым морем и влажной землей. От запаха перед глазами качнулись волны, а далеко на горизонте вырастала плодородная земля, безопасная, без властвующих над ней мерзляков.
Матвей уткнулся носом в ее ключицы и вдохнул сладковатый запах. Худые пальцы Маши утонули в его волосах и нежно гладили по затылку. Затем теплое дыхание голоса коснулась уха собирателя:
— Многое может произойти за эти дни, но я хочу, чтобы ты узнал это сейчас. — Ее ладони упали ему на плечи и она взглянула на него. Глаза ее наливались слезами. — Я люблю тебя, Матвей Беляев. Наверное, полюбила сразу, еще там, в метро, когда впервые увидела. Я никогда не испытывала такого прежде, никогда, ни к одному человеку на свете. Слышишь?
Его большой палец коснулся появившейся влажной змейки на ее запачканной грязью щеке.
— Да, слышу.
Их лбы соприкоснулись. Молчание нависло между ними подобно плотным тучам, становясь все гуще и гуще.
— Прошу тебя, не молчи, скажи что-нибудь, — умоляла она и коснулась его щек.
Но он боялся произнести вслух правду
