Пункт первый — толкнуть речь.
Пункт второй — перетереть с заключёнными.
Если по-русски — долго, муторно, с потерями, создаём ячейку.
Если по-голливудски — две недели тренировок, накачка, сенсей-китаец, ломаем телеграфные столбы.
Пункт третий — восстание. Всех врагов в землю.
По-русски — революция и геройская гибель.
По-голливудски — вертолёт, крутая телка, пальто на плечо, финальная фраза и уход в закат.
Чуть не забыл: виноватому врезать. Обязательно.
Смешно.
Куда бежать?
Вокруг — горы. Даже если дойду до пакистанского поста — сначала расстреляют, потом спросят.
А если афганский — всё, кирдык.
Слово "пленных" они там не любят. Помнят нас. Хорошо помнят.
Да и кого поднимать на восстание? Этих доходяг? Они себя с трудом носят.
Самое обидное — не это.
Самое обидное — это палка надсмотрщика, которая со свистом опускается на голову.
Она выбивает всё геройство.
Оставляет только одно желание — стать тараканом. И забиться куда подальше.
Я всё понимаю. Легче всего ныть. Мысли сами текут в дерьмо.
Но нет. Надо менять тему.
Что толку сидеть и плеваться ядом? Всё равно надо что-то делать.
Так что хренушки вам.
Биться — так биться.
Так, что у нас хорошего?
Хорошее то, что сегодня охраняют нас муты.
Рабы, которых уды привели с собой на Землю.
Преданы, как собаки. Но остальных удов не любят. А примкнувших — просто ненавидят.
Выглядят, как люди. Только кожа тёмная.
Сила — нечеловеческая. Видел сам, как один мут затащил осла на вершину горы.
Единственный минус — тяжёлые. С хорошей реакцией можно было бы побоксировать. Теоретически.
Понятно, боксировать меня никто не звал.
Вооружены ятаганами и плетью. Владеют и тем и другим, как циркачи.
Повадками — да, напоминают кавказцев.
С той только разницей, что ни разу не слышал, чтобы они разговаривали. Самое интересное — меня муты не трогали.
Скажу больше — держали за своего.
Почему? Не знаю.
Но факт есть факт.
Две недели назад произошёл случай, после которого даже Алекс впал в ступор. Он и сам не понимал, что произошло, и объяснений с тех пор не дал. Да я и сам до сих пор не понимаю.
Было это в воскресенье. Закончили работать. Сидели с Алексом за камнем, прячась от ветра.
Охраняли нас муты и один немецкий придурок из «примкнувших». Каким-то образом этот идиот стал надсмотрщиком — и вёл себя, соответственно, как классический м… ну, не будем про мораль. Скажем проще: нехороший человек. Конченный.
Согревшись, мы задремали.
Проснулся я от взрыва в голове.
Буквально.
Откатился от камня, вскочил, не понимая, что происходит. Кровь заливала лицо. Голова гудела. В глазах прыгали искры.
Оказалось, это чмо — немец — врезал мне по башке палкой. Стоял над мной, орал по-немецки. Из всей тирады я понял только одно:
"Русиш швайн."
Вот представьте. Ты спишь. Видишь что-то приятное, хоть на миг забыв, где ты. А тебя выдёргивают из этого сна — самым примитивным способом. Ударом по голове. И, пока ты пытаешься понять, где ты и кто ты, тебе в ухо орёт какой-то ублюдок, называя свиньёй. Да ещё и на немецком.
Это я сейчас понимаю, что если бы это был уд — меня бы забили на месте. Но тогда…
В глазах — красная пелена. В груди — жгучая ненависть. В теле — только одно желание: убить.
Я даже не помню, как сделал подсечку. Как прыгнул. Как начал душить.
Ганс — так, кажется, его звали — даже не успел испугаться. Я приложил его хорошо. Без изысков. Просто намертво.
Вывел меня из состояния только Алекс. Повис на мне, тряс, пытался разомкнуть руки. Я очнулся. Понял, вляпался.
Подскочил. Ганс лежал, как мокрая тряпка.
И тут я увидел их.
Муты.
Человек восемь.
Шли ко мне полукольцом. Тихо. Плавно.
Как большие кошки.
В руках — обнажённые ятаганы. Опущены к земле. Спокойствие в движениях — от этого только страшнее.
Я прислонился к камню.
Попрощался с мамой.
Всё. Конец. Сомнений не было. Сейчас покрошат в окрошку — и без вопросов.
Но вдруг, метрах в двух от меня, они резко остановились.
Как по команде.
Начали вертеть головами. Будто прислушивались. Смотрели друг на друга. Потом — на меня.
И тут пошло настоящее фэнтези.
Они, как один, засунули ятаганы за пояс.
Поклонились.
Словно по сценарию.
Алекс потом сказал: у них это знак приветствия.
Я стоял, как вкопанный.
Они развернулись — и пошли обратно.
Сели. Продолжили есть.
Словно ничего и не было.
Алекс рядом со мной просто остолбенел.
И мы оба — с открытыми ртами, как дети, впервые увидевшие фокусника.
Но это было не всё.
Через пару минут от их кружка отделился один.
Подошёл.
И без слов сунул мне в руку кусок лепёшки — огромный, горячий, с мясом и овощами.
Пах как рай.
Алекс, хоть и был в ступоре, но половину от деликатеса всосал без стыда.
Я, жуя, посмотрел на Ганса. Он сидел с разбитой физиономией, шатающийся, униженный.
Я цыкнул на него:
— Только попробуй вякнуть ещё раз. Я тебе шею сломаю.
Конечно, по-русски. Но интонацию он понял.
С тех пор — не вякал. Ни разу. Тоже в шоке был
Вот так.
В тот день я, как говорится, родился в рубашке.
Причём с подкладкой.