Доль посмотрела на него грустно и внимательно.
— Нет, — возразила она. — Вовсе не моим.
Храмовник осекся:
— Что?
Она провела сухощавой ладонью по своим седым волосам, поправила заколку и снова указала на вход в свои роскошные комнаты. На стол, накрытый к ужину, и на одинокую бутылку вина, где полусладкого красного напитка было, пожалуй, многовато для старой больной женщины.
— Вы крепко стоите на стороне моего сына, господин Венарта, — сказала она. — И я вас не осуждаю. Наоборот, мне понятно ваше мнение. И все-таки позвольте, я поделюсь с вами одной историей. Всего лишь одной, и это не будет впустую выброшенным временем… для полноты картины.
Он виновато помялся на пороге. Эдлен, конечно, просил не подходить к госпоже Доль ближе, чем на два яруса, но не будет же он, Венарта, наследник семьи Хветов, бояться какой-то измученной старухи? То есть бояться-то он будет, но едва-едва и ради своего личного комфорта, чтобы не оступиться и не угодить в расставленный как раз под его креслом капкан.
Госпожа Доль села, приказала молчаливому слуге откупорить бутылку и налить вина в два одинаковых стеклянных бокала. Первой сделала аккуратный глоток и сообщила, что хочет побеседовать со своим поздним гостем без посторонних ушей.
Слуга вымелся раньше, чем она закончила благодарить его за принесенные блюда.
— Если не возражаете, — старая женщина потянулась к подносу, где горой лежали вареные креветки, — я начну издалека. Очень… издалека, потому что исток моего откровения, уважаемый господин Венарта, находится в пустыне, в маленькой белой пустыне к северу от империи Сора. Что это за империя, вы, конечно, не знаете…
Знаю, мрачно подумал храмовник. Если бы вы, уважаемая госпожа Доль, сумели догадаться, сколько всего я знаю, вы были бы страшно удивлены.
— В этой пустыне, — продолжала старуха, — наверное, и по сей день живет хрупкий самоуверенный мальчик. И глаза у него серые, но по краешку, по самому краешку вьется приметная кайма — янтарные лезвия, загнутые вовнутрь шипы. Стилизованное солнце, а если угодно, то и намек на то, что карадоррские лойды — это все-таки его любимые дети.
Она следила за Венартой, не отрываясь, и он старался ничем себя не выдать. Нет, он, конечно, помнил, что старуха Доль родилась где-то за океаном, но чтобы в Соре? И чтобы она хранила память о детях племени Тэй?..
Она не настаивала на его участии в ужине, ей было без разницы, пьет он красное вино или нет. К тому же она сама уже выпила добрую половину бокала, и он заключил, что если так, то опасаться нечего.
— Стилизованное солнце, господин Венарта, вам о чем-нибудь говорит? Нет? Не притворяйтесь, вы отлично осведомлены. Когда магия моего приемного сына выходит из-под контроля, точно такой же символ появляется на его руках. Понимаете, куда я клоню?
Храмовник не ответил. Старуха поставила свой бокал на салфетку, опустила выцветшие глаза и пояснила:
— Двести пятьдесят лет назад с мальчиком, который живет в пустыне, что-то произошло, — по Венарте больно ударил ее безучастный тон. — Что-то произошло с мальчиком, который создал и Мительнору, и Вьену, и заснеженный Харалат. И он пожелал, чтобы однажды в мире появился ребенок, способный стереть его с полотна, способный уничтожить, не прилагая никаких серьезных усилий.
Блуждающие огни вертелись в каком-то сумасшедшем танце у железной скобы для факела. Сталкивались и принимались гореть невыносимо ярко, а потом гасли, чтобы через минуту сорваться в полет снова.
— Я жила в хижине у окраины имперского города, — рассказывала Доль. — И однажды ко мне пришла очень красивая девочка, чтобы я спасла ее сына. Эта девочка была беременна, и взамен, — старуха криво улыбнулась, — я попросила ее отдать еще не рожденное существо. Как оплату за свои труды.
Венарта почему-то закашлялся:
— Это и был… он? Упомянутый ребенок?
— Да, — подтвердила женщина. — И если бы я его не убила, то все те земли, куда вас до сих пор заносило, утонули бы в океане или сгорели бы, а может, их разнесло бы на куски и так, и частично они стали бы островами, а частично повисли бы вдоль небесного фронта. Но это, как ни крути, были бы всего лишь осколки, это были бы уродливые останки, жалкое подобие того, что мы видели. Я оказалась недостаточно храброй, — она поежилась, — чтобы зарезать отобранного у судьбы ребенка — и недостаточно храброй, чтобы утопить его в океане. Поэтому я привезла его сюда, подождала, пока он поправится, и, — ее лицо было как будто высечено из камня, — попросила оторвать Мительнору от общего полотна. Перенести ее в никуда, в ничто, где если бы он и сошел с ума, это безумие задело бы только один клочок суши.
У Венарты как-то странно болело под выступающими ключицами. И было тяжело двигаться.
