Раньше, когда он только приехал на Мительнору и шагнул в полумрак змеиного храма, его одолевали сомнения. Существует ли Она, сотворившая эту землю, это небо и этот океан? Правда ли, что было изначальное Дерево, что было яблоко, и что Она уснула в густой зелени кроны, измотанная своими долгими трудами?
Потом ему стало все равно. Отчасти потому, что Она не предъявляла никаких требований, не давала никаких заповедей — просто умоляла передавать ее историю, умоляла не дать ей угаснуть, пускай даже она будет рассказана, как глупая сказка на ночь. А отчасти — потому, что в Ее храмах Венарте было уютно, как если бы он пришел домой и сидел в кресле у камина, а где-то рядом устроилась его мать и посматривала на своего ребенка с любовью и гордостью, хотя ее и клонило в сон.
Помнится, именно благодаря этому ощущению в один январский вечер он впервые зачитал змеиную молитву искренне. И понял, что не ошибается, что, пока он перебирает каменные четки и листает храмовые книги, на него действительно с любовью поглядывает мать — но не та, которая нарекла его именем, а та, которая допустила, чтобы среди тысяч запутанных судеб однажды возникла и судьба мительнорского храмовника, бесконечно верного своему императору. Бесконечно верного не из корыстных целей, а потому что император нуждался в чужой заботе, нуждался в человеке, способном заменить его исчезнувшую мать.
Поэтому вернуться к алтарю для него было, как вернуться домой. И он буквально слышал, как высоко над ним, в раскидистых ветках, размеренно вдыхает и выдыхает женщина, запертая в теле змеи, как она сонно ворочается и жалуется, что ей неудобно. И как она — очень редко — поднимает опухшие веки, позволяет вертикальной зенице блеснуть в обжигающих лучах солнца и улыбается: ну здравствуй, мой дорогой сын…
Он почти привык, что в последнее время у алтаря его настигают сны. И почти перестал пугаться, когда мир переставал быть надежным и как будто совершал неожиданный кувырок.
Его больше не пугал юноша, обитающий на Вьене, потому что у этого юноши не было ни единого шанса выбиться в некроманты. Его дар, куда более древний и куда более сильный, не допускал наличия посторонней магии — и выплескивался безумными приступами, в порыве ярости или счастья, ворча всякую чушь и убеждая своего хозяина, что убивать людей — это норма, что их и надо убивать, что они мало заслуживают снисхождения. Поначалу этот юноша работал, где получится, едва ли не преклоняясь перед своими работодателями; потом радиус показал ему, как удобно и хорошо быть охотником за головами, и юноша без малейших колебаний с ним согласился.
У него появились… не то, что приятели, а скорее просто люди, которые относились к рядовому работнику Гильдии с уважением. Венарта никогда не смеялся бы вместе с такими людьми, но юному Гончему, кажется, было по-настоящему весело рядом с ними; они пили вино, ломали на кусочки белый дорогой хлеб и обсуждали последние дела, где ценность имели разве что цена и сложность выполнения заказа. Причем если у коренных жителей Вьены хватало бед, связанных с ловкостью и силой, то их коллеге с маленького заснеженного острова еще ни разу не приходилось извиняться и выкручиваться, если жертвой Гильдии становился какой-нибудь отставной воин, превосходящий своих убийц в мастерстве.
Гончему не требовалось никакое мастерство. У Гончего был код, а в нем — тысячи приемов, тысячи вариантов, и они срабатывали без монотонных изнурительных тренировок. Да и если меч оказывался недостаточным аргументом, из-под земли, уничтожая плоть и ломая кости, смертоносными лезвиями бил радиус.
«Эй, Штай, — говорил широкоплечий мужчина с такой густой бородой, что в ней утопала вся нижняя половина его лица, — не хочешь испытать себя в роли моего напарника? Сам подумай, можно брать заказы на устранение шести-семи человек, я прикрою тебя, ты — меня, а деньги поделим поровну. Глядишь, и сработаемся, нет?»
«Мой дорогой Эмет, — широко улыбнулся Гончий, — я и без твоего меча великолепно совладаю с любым количеством людей. А характер у меня пакостный, так что в моей компании тебе наверняка будет мерзко и тоскливо. Избавь меня от соблазна испортить тебе жизнь, — справа от него радостно захихикал щуплый парнишка с голубой татуировкой на лысой голове. — Иди, куда шел».
Венарта поджал губы. Определенно, этот Гончий не имел не то что права, а даже крохотного шанса добраться до своей Повелевающей и быть фрагментом постоянной связи между детьми заснеженного острова.
За то время, что храмовнику чудился белый обледеневший храм и погибшее крыло синего океана, он худо-бедно разобрался в общей схеме событий. Были дети племени Тэй, были зубья деревянного частокола — и было проклятие, был хрупкий мальчишка с нагретыми солнцем песчаными крупицами в ладонях, и он едва различимо шептал, что не такого ждал от своих детей, что не такого ждал от своего мира, что для него все это хуже кости поперек воспаленного горла.
