Слышавший всё это Стюарт недоуменно глянул на Патрика, затем на Тима. Оба ответили ему такими же взглядами. «И когда же это он успел, а?» — восхищенно подумал Стюарт, понятия не имевший ни о каком «культурном досуге» как неотъемлемой части собственной армейской жизни, кроме полной возможности распоряжаться своим временем после пяти вечера.
Через два часа просторный клуб был набит чуть ли не под завязку, причём там собрался не только офицерский и сержантский составы, но и рядовые, а в окна заглядывали рабочие-албанцы. Трудно было понять, что ожидал увидеть каждый, однако настроение у всех было взбудораженным.
Стюарт сидел позади всех рядом с Флоренс и переводчиком, который присутствовал на допросе у Канзасца, и думал лишь об одном: не влетит ли Расселу за подобное. Это действительно было из ряда вон выходящее событие для тех, кто жил на недостроенной ещё базе, и капитан рисковал слишком многим, устраивая такие развлечения. Стюарту казалось, что этот концерт нельзя было оправдать тем, что они готовили, однако глядя на то, с какой уверенностью держался Рассел, он начинал думать, что ещё очень многого не знает и что к приезду журналистов готовились намного более основательно, чем он мог подумать и даже представить. В какой-то момент в его голову закралась околопараноидальная мысль: а не спровоцирована ли на самом деле эта драка в Плешине и не стоит ли за всей сегодняшней историей чья-то более высокая тень, нежели даже самого капитана? Однако думать в подобную сторону было крайне опасно, и Стюарт постарался быстро выбросить такие мысли из головы, предварительно оглядевшись по сторонам, как будто боялся, что кто-нибудь может увидеть, как они вылетают из его головы, и ненароком распознать.
Он и сам не знал, что ожидал от этого концерта, однако он явно не оправдывал его ожидания. Местные поэты читали какие-то стихи, больше похожие на прозаические отрывки, в которых не было понятно ни строчки, коллективы пели какие-то протяжные песни — то ли народные, то ли современные, но стилизованные под народные. Однако Флоренс слушала всё это с напряжённым неслабеющим вниманием. Стюарт видел, что она тоже не понимала ни слова, однако что-то в происходившем на сцене привлекало её внимание настолько, что она как будто даже не замечала, что за нею временами наблюдают. В какой-то момент, когда со сцены звучала особенно трогательная песня, от которой к горлу невольно подкатывал комок, с настолько часто повторяющимися словами «Косово» и «Митровица», что даже Стюарт выучил, как они звучат по-албански, Флоренс повернулась к переводчику и, извинившись, спросила, о чём они поют.
— Это песня о нашей надежде, — ответил ей переводчик. — Не знаю, известно ли вам или нет, но Косовская Митровица разделена между двумя народами. В северной части живут сербы, в южной — мы. И в этой песне мы выражаем надежду на то, что когда-нибудь она станет единым целым, как и вся страна.
— И, конечно же, албанской, я правильно понимаю вас? — уточнила Флоренс.
— Да, вы всё правильно понимаете, — кивнул переводчик, и в его бесстрастном голосе на мгновение мелькнула та самая надежда, о которой американцам пели со сцены его соотечественники. — В песне есть припев, где говорится так: «Пусть погибнут все косовские парни и девушки, но Митровица, что сегодня разделена на южную, албанскую, и северную, сербскую, снова станет единой, нашей»[30]. Митровица — это наш символ.
Даже Стюарт увидел, как передёрнуло Флоренс. Сухо поблагодарив, она встала и, тихо извинившись, стала пробираться к выходу. Стюарт последовал за ней.
Из клуба они вышли вместе. Уже стемнело. Отражавшиеся на асфальте освещённые квадраты окон обрывались буквально в тридцати-сорока шагах, будто их кто-то обрезал одним взмахом невидимого ножа, и найти в такой темноте дорогу неопытному человеку было очень сложно. Видимо, Флоренс и сама это поняла, потому что остановилась в нерешительности.
— Ты в гостинцу? — спросил Стюарт.
Флоренс кивнула и поёжилась. Стюарт снял с себя китель, оставшись в одной нательной футболке, и набросил его на её плечи. Флоренс придержала китель и благодарно ему улыбнулась.
— Тогда пойдём быстрее, я тебя проведу. Сама ты дорогу в темноте не найдёшь.
Они молча пошли мимо высящихся по бокам удлинённых домиков, которых со стороны можно было принять за бараки, если ни разу не побывать внутри. Базу окутала такая тишина, что казалось, будто на концерте присутствуют даже часовые. И хотя Стюарт знал, что на самом деле это не так, но они оба слышали лишь эхо собственных шагов.
— Почему ты не позвонил мне? — тихо спросила Флоренс.
