Грустные мысли прервало появление Патрика и вертолётчика — молодого офицера с лычками младшего лейтенанта. По внешнему виду, поведению и манере держаться было видно, что он лишь недавно получил собственный вертолёт. Только О’Гарриен открыл было рот, чтобы наверняка спросить, какого чёрта все выстроились в коридоре, как из-за двери прозвучало резкое: «Можете войти!»
Первым делом Рассел обратился к вертолётчику и, проинформировав о том, что с ведома командования тот поступает в его распоряжение, вкратце обрисовал ситуацию и приказал провести воздушную разведку. Пилот молча выслушал приказ, откозырял и вышел из кабинета с видом древнеримского гладиатора, которого на глазах у публики обгадил голубь. Дождавшись, когда он уйдёт, Рассел обратился к Флоренс:
— Ваше присутствие на операции согласовано. Но перед этим вы пройдёте инструктаж, как вы должны себя там вести. Читать его буду я. Запоминайте или записывайте — мне плевать совершенно. Главное, я буду знать, что это сделано, а дальше — дело ваше.
Стоя позади молчавшей Флоренс, Стюарт чуть ли не физически чувствовал исходящие от неё волны напряжения. В любое другое время он бы лишь порадовался тому, что спектакль выходит настолько правдоподобно и естественно, однако сейчас никакой радости не чувствовалось. Временами его охватывало сильное желание рассказать ей правду, вплоть до того, что сделать это прямо здесь, выведя Флоренс под любым благовидным предлогом в коридор, но каждый раз Стюарт останавливал сам себя: «Не стоит… не надо… ещё не время… успею… потом…».
— Перво-наперво, что вам следует запомнить, — говорил тем временем капитан, и Стюарт чувствовал, как его слова ложатся, подобно камням на дно, прямиком в разум и душу, — слушайтесь своего сопровождающего и будьте всегда рядом с ним. На время операции он — ваш Бог. Скажет идти — идите. Скажет стоять — стойте. Скажет бежать — бегите, пока не скажут остановиться. Скажет падать — падайте прямо там, где стоите, даже если стоите посреди дерьма. Отмыться всегда сможете, но если упадёте — выживите, если нет — пеняйте на себя. Вашим сопровождающим будет сержант Макги.
— Простите, сэр, — подал голос оператор, — но у нас уже есть…
— Здесь приказы отдаю я, — голос Рассела зазвенел металлом так, что передёрнуло даже Стюарта. — Сержант Макги отвечает за успех операции, а значит, и за вас как за полноправных её участников. Вопросы есть?
Вопросов не было ни у кого.
— Не стойте на фоне белой стены и неба, — продолжал капитан. — Ваш силуэт очень легко заметить даже ночью, особенно если у противника есть приборы ночного видения.
— Но ведь это ж всего лишь добровольцы, местные, — снова возразил оператор. — Откуда у них могут быть такие приборы?
— Вы так уверены в том, что такого у них не может быть? — насмешливо уточнил Рассел. — Я вас уже предупредил: моё дело — всего лишь рассказать вам, как следует вести себя на спецоперации. Никто не запрещает вам вести себя по-другому: даже у сопровождающего есть границы ответственности за вас. Если сильно захотите умереть, вам в этом никто помешать не сможет.
Оператор промолчал.
— Если начнёте делать съёмку, снимайте так, чтобы ваша камера не отсвечивала. А если будете снимать из дома, то стойте в глубине помещения и ни в коем случае не высовывайтесь из окон. Любой солдат воспримет любой блик как угрозу, так что сначала будет стрелять, а потом выяснять, в кого попал. Кстати, в Ираке мы так и делали. А потом выслушивали всякие вопли на тему «военные убивают журналистов»… То же самое относится к съёмке лёжа: делайте это так, чтобы вас не смогли вычислить по блику. Получатся у вас там кадры или нет — если хотите выжить, это не будет вас волновать совершенно. Затем: если вам вдруг придётся перебегать улицу или бежать по ней, бегите зигзагами или же по диагонали налево.
— Почему именно налево? — спросила Флоренс неожиданно хриплым — видимо, от волнения — голосом.
