Когда они вернулись на базу, уже проинформированный обо всём Рассел первым делом засветил отснятую плёнку, затем отправил оператора в гостиницу с приказом никуда не высовываться из номера и ни с кем не связываться и, вызвав Стюарта к себе, заставил писать отчёт. «Я понимаю ваше состояние, сержант, — произнёс он, вкладывая в сказанное всё возможное, как показалось Стюарту, участие, на какое только был способен, — но не мне говорить, на каком уровне и кем контролируется это дело. Думаю, вы и сами это понимаете. Отчитаться я должен сегодня же, и лучше всего это сделать до того, как оператор вернётся в Урошевац, а долго удерживать его на базе не получится. Мне искренне жаль мисс Барнс, но по большому счёту она сама виновата. От этого и следует отталкиваться». Поначалу Стюарт даже не понял, что капитан назвал Флоренс по фамилии, и когда тот вышел, отключив связь и предоставив в его распоряжение собственный стол, несколько минут мучительно пытался понять, кто же такая мисс Барнс, которую вдруг стало жалко Расселу.
Он ощущал свой разум как тот самый чистый лист бумаги, что лежал перед ним на столе в ожидании первых строчек сухого, но вместе с тем подробного отчёта. В какой-то момент этот лист заполонил собой не только голову, но и всю комнату, и Стюарт не был уверен в том, что он не разросся до размеров базы или даже всего мира. Находясь, словно крошечная, похожая на случайный производственный дефект точка, посреди этого листа, ставшего зеркальным отражением охватившей его пустоты, он чувствовал себя совершенно беспомощным и до обнажённости открытым со всех сторон. Казалось бы, никакого труда не составляет описать произошедшее, и Стюарт понимал, что никому не нужны ни его размышления по этому поводу, ни объяснения, но вместе с тем он чувствовал, что если ограничится формальным описанием событий, это будет в лучшем случае полуправдой. Из головы не выходила последняя фраза Флоренс и тот тон, каким она была сказана, и подсознание вовсю утверждало, что между ними и её гибелью есть какая-то связь — пусть неявная, незримая и непрямая, но без неё всё остальное было бы полной нелепицей. И интуитивное осознание этого мешало взять ручку и вывести на бумаге первое предложение.
Было и ещё одно, над чем Стюарт ломал голову в те мгновения, когда ему всё же удавалось сосредоточиться и хоть немного приглушить поселившиеся в нём пустоту и апатию. Он не мог решить, надо ли делиться в отчёте своими мыслями о Курце. Стюарт почти не сомневался в том, что он имел какое-то отношение к американской армии и, возможно даже, прошёл в своё время через Ирак, как и многие в Кэмп-Бондстиле, однако у него не было ничего, чтобы хоть чем-то подтвердить свои предположения. К тому же его не покидало ощущение, что столь подробное упоминание о Курце бросит тень на армию. Ему казалось, что это каким-то образом зацепит то корпоративное единство, в наличии которого его убедили ещё в бут-кэмпе, и хотя в этом традиционном представлении Курц наверняка был бы тем, кто пошёл против армейского единства, какая-то часть Стюарта всё же отказывалась видеть в нём отщепенца. И он метался между этим представлением и не вписывавшейся в неё трактовкой, не в силах понять, что же из них истина, а что лишь маскируется под неё.
Всё это сплеталось в его сознании плотным серым клубком, расползалось подобно туману и мешало прийти хоть к какому-то мнению. О том же, что творилось в его душе, он предпочитал вообще не думать и, видимо, ещё и поэтому оттягивал составление отчёта. Стюарт страшился того момента, когда ему придётся по-настоящему, не выполняя ничьего задания, остаться наедине с собственными воспоминаниями и в то же время понимал, что этот момент всё равно наступит и на сей раз от него не удастся скрыться, как не удалось убежать от воспоминаний об изнасилованной им на последнем Вудстоке девушке.
Однако время шло, и что-то надо было писать…
Рассел вернулся через три часа. К этому времени Стюарт кое-как справился с отчётом. Ему пришлось упомянуть о лозунге Макговерна — иначе нельзя было объяснить, почему Флоренс сорвалась с места, — но в качестве причины, почему её не удалось удержать, он назвал начавшийся в это время обстрел с другой стороны улицы, на который пришлось отвлечься. О Курце же Стюарт предпочёл вообще ничего не писать, указав на то, что произнесённое им явилось для него полной неожиданностью. В каком-то смысле это и было правдой, однако он знал, что она была неполной. Впрочем, вся правда никому нужна не была, и Стюарт понял это, глядя на капитана: судя по его реакции, отчёт ему понравился.
— Скажите, сэр, — спросил его на прощание Стюарт, — этот случай будут расследовать?
Рассел задумался буквально на полминуты.
