Тогда, наверное, беспечность. Мне очень нравится это качество в людях. Потому что жизнь ужасна. Уточню, в беспечность в моем понимании входит и легкомыслие, и доверчивость. Беспечным жить гораздо лучше, чем подозрительным, тяжелым и хмурым.
Ну, может быть, не самое страшное, но я видел мертвых и умирающих людей, я видел человека, которому только что раскроили голову бревном. Это в лагере было, и он тут же мыл эту рану в луже, потому что не мог пойти в санчасть по разным соображениям. Знаете, как бы вам сказать… Очень часто я читал про страшное, например о детских домах и больных детях, и, обладая воображением, переживал это гораздо сильнее реальных событий. Отсутствие достойной помощи для них — это реально страшно.
Чудовищно. Что вы, что вы! Во-первых, я два-три раза в день вру по телефону, что у меня все в порядке со здоровьем. Во-вторых, я вру, когда не хочу отвечать правду, где я был. В-третьих, я очень часто вру, когда описываю свои впечатления от событий или поездок в разговорах с друзьями, пока жена не одернет. Так что я ужасная врушка. И все литераторы врут в своих произведениях.
Я очень рад, что мы совпали во мнениях.
По тем ощущениям, которые я излагаю, очень много. На темы России, Израиля, евреев, антисемитизма я пишу честно и открыто, как думаю. Но есть вещи, о которых я пишу, но как бы не от своего имени. Например, я довольно много пишу о сексе. И в одном интервью меня спросили: «А вы в самом деле такой ловелас?» На что моя жена, умничка и филолог, она присутствовала при этом разговоре, сказала: «Это не он, это его лирический герой». Потом, знаете, на старости лет я довольно много стал писать о Боге. Подсмеиваюсь над ним немножко. Не хотел бы оказаться в реальности в такой, так сказать, ситуации, встретясь с ним.
Я никогда не думал о наружности Бога, но абсолютно уверен, что знакомых нам очертаний человека или животного у него нет. А вообще я агностик, такой незнайкин. Нет, давайте так — Незнайкер, чтобы была еврейская фамилия.
Не знаю, батенька. Могу вам какую-нибудь херню сказать, но на самом деле я даже никогда об этом не думал.
Хорошо. Кстати, о херне. «Почему нельзя говорить плохие слова?» — 6 лет, мальчик.
Я думаю, мальчик не прав. Он никуда не денется в дальнейшем от произнесения этих слов. Когда ему будет 14, он подберет где-нибудь чинарик и будет в подъезде или в подворотне курить и ругаться матом, чтобы показать знакомой девочке Елизавете, что он уже половозрелый и взрослый мужик. Это первый случай употребления неформальной лексики. Потом он станет, предположим, грузчиком, будет тащить ведро с цементом и уронит его себе на ногу. Он что, скажет «Ох, боже мой!»? Нет. Неформальная лексика настолько естественная часть великого, могучего, правдивого и свободного русского языка, что ее невозможно запретить, как бы Госдума ни старалась.
В зависимости от того, кто говорит и насколько это оправданно физиологически, ситуационно, психологически, личностно. Если боцман на корме кричит изысканным матом — это одно. Я вспомнил замечательную шутку. Мужика спросили: «Почему у вас через каждое слово мат?» А он говорит: «Чаще не получается». Если бы не было этой неформальной лексики, мы бы не знали классика русской литературы Венечку Ерофеева. Мы бы не знали произведения Юза Алешковского. Даже наша современница Дина Рубина эти слова употребляет.
С высоты своих лет могу заверить, что в разном возрасте это совершенно разные чувства. В молодости это чисто гормональное состояние, порождающее влечение, которое мы принимаем за любовь и которое не выдерживает проверку временем и семьей. А сейчас, когда я, мягко говоря, пожилой человек, я знаю, что любовь — это годы, прожитые вместе, это ощущение нежности, ответственности, благодарности. Это очень сложное чувство.
