Приехал в деревню затемно. Распряг лошадь в колхозной конюшне, передал её конюху, сам пешком поплёлся домой. Идти быстро не было сил, к тому же Кадим тащил на плече тяжёлый полушубок. Издалека увидел свет в своих окнах. Какое счастье, что дома ждёт его Мухлиса эби! Вот идёт он домой, замёрзший и уставший, еле волочит ноги, а дома тепло – Мухлиса эби затопила печь. И уж наверняка чем-нибудь горячим накормит – супом каким-нибудь пустым или картошкой. А может, даже со сметаной? Мафтуха апа иногда заносит им маленькую баночку. Тогда совсем будет праздник животу! Представляя, как он уминает горячую картошку со сметаной, Кадим брёл по заснеженной улице и улыбался.
Добравшись из последних сил до сеней, скинув на пол полушубок, Кадим зашёл в дом. У дверей скинул валенки, варежки, шапку, стёганую куртку, добрался до кровати и …заснул. Покушать сил не нашлось.
Так после этого и повелось – на совещания председателей из их колхоза всегда ездил Кадим. Страх постепенно прошёл – привык. Даже познакомился и подружился с председателями. И уже никто не удивлялся тому, что подросток работает председателем колхоза.
С фронта этой зимой, наконец, стали приходить радостные вести. Сначала их было немного, а потом всё чаще диктор стал сообщать о победах советских войск.
Весной сорок третьего ушёл на фронт Салим, сосед и лучший друг Кадима. Накануне отъезда Кадим и Салим всю ночь просидели перед печкой у Кадима, разговаривали.
Провожали Салима всей улицей. Он бодрился, говорил, что скоро вернётся с победой. Но вид мамы его смущал. На Мафтуху жалко было смотреть.
Стали отъезжать. Когда Салим стал отрывать от себя плачущую мать, ему это никак не удавалось. Он стал искать глазами кого-то в толпе. Кадим понял: Салиму нужно помочь. Он подошёл к Мафтухе, мягко, как только смог, оторвал её руки от сына и крепко прижал старуху к себе. Салим запрыгнул на телегу, лошади тут же тронулись. Прижавший к груди рыдающую женщину, Кадим не смог проводить друга взглядом, как хотел. А как хотелось посмотреть на него хоть ещё разок!
Кадим вчера, сидя перед печкой, понял, что самый близкий ему живой человек на свете – это Салим. И он уезжает. Навсегда. Кадим это знал.
Хочешь жить – умей…найти выход
Лето сорок третьего для Кадима и Пантелея было горячим. Оба трудились, не щадя себя. Все трудились на совесть, сказать по правде. Кадим ложился поздно, вставал рано. Уставал. Когда в очередной раз вызвали на совещание в район, обрадовался: можно будет немного вздремнуть на телеге. На председательской бричке Кадим уже давно не ездил, потому что привозил из райцентра солярку для тракторов в двухсотлитровой железной бочке.
Когда Кадим выехал, солнце ещё только выглянуло из-за дальних пологих гор. Весь мир просыпался, приятно было ехать на телеге и наблюдать за этим прекрасным явлением. Кадим не сомневался – все деревья вдоль дороги, все растения, все насекомые радуются тому, что солнце всходит. И он присоединился к этому общему ликованию. На душе было хорошо. Да, трудное время, война ещё не кончилась, но уже всем понятно – победа будет за нами. Дремать расхотелось – душа от этой мысли ликовала. Да к тому же пустая бочка сзади на телеге оглушительно громыхала. «Ничего-ничего, на обратном пути она будет полная, и не будет так громыхать!» – утешил себя Кадим.
К девяти часам был уже возле здания райсовета. До совещания можно было вздремнуть. Кадим расстелил старую телогрейку на передней части телеги, возле бочки, и , скрючившись, лёг. Сладко проспал ровно час. Он просыпался всегда в то время, на какое давал себе установку перед сном.
Совещание закончилось только в три часа. Выполнив все поручения, полученные от Пантелея, Кадим только в пять часов поехал за соляркой. Когда он тронулся в обратный путь, было уже около шести. Внутри было беспокойно: припозднился, конечно. Дорога неблизкая, а в лесу в последние годы волков стало много. Отстреливать в войну их некому. Но выбора у Кадима нет – надо ехать.
Проехал километров десять. Стемнело. Кадима разморило. Свесив голову на грудь, он вздремнул и выпустил вожжи из рук. Проснулся он оттого, что лошадь понеслась, как шальная. Она, наверное, чего-то испугалась. Телега запрыгала по дороге, ударяясь о кочки возле дороги с двух сторон. Кадим, пытаясь поймать вожжи, вмиг слетел с телеги и кувырком полетел в крапивник. Ударившись затылком и сильно обжёгшись крапивой, Кадим не сразу смог выбраться из ямы, заросшей колючим кустарником.
Лошадь поскакала дальше бешеной рысью. Телега скакала следом, как тряпичная игрушка. Казалось, что она вот-вот развалится. И тут случилось самое ужасное: огромная бочка с соляркой слетела с телеги на край дороги и скатилась в канаву рядом с дорогой. Кадим, забыв про свои только что полученные ушибы и ссадины, как заворожённый, смотрел на этот удивительный полёт, и не мог поверить своим глазам!
Но так и было: бочка лежала в канаве. А лошадь, пробежав немного, остановилась, как будто её целью было просто сбросить бочку!
