Наш добрый знакомый Терентий Николаевич Лосев был прав, поучая в прошлое лето молодых грибников: «Если хочешь собрать в свою корзину хорошие грибы, не бери в неё крошливых синявок, горьких свинарей и всякую шушеру-мушеру. Их потом трудно будет выбирать и выбрасывать, а хорошие грибы будет не во что класть». И мы не должны бы брать в нашу корзину таких мухоморов, как, например, Алякринский. Между тем он и Всесвятский, будучи поганками различной ядовитости и несхожей окраски, представляли собой не единичные экземпляры, а грибные колонии ведьминых колец, окружающих благородные по своей идее учреждения. Например, Советы рабочих и солдатских депутатов. Особым грибом был доктор Николай Никодимович Комаров. Теперь у него новое увлечение. Он выступает на митингах… Говорит он ярко, вдохновенно и вообще правильно. Но говорит он не для других, а для себя. И вся его бурная деятельность – это самоуслада. Ему хочется нравиться, как и Алякринскому. Он также из тех пустых грибов, у которых приятный цвет, тонкий запах, солидная внешность, а внутри – ничего…
Артемию Гавриловичу Кулёмину хочется спросить, надолго ли Комаров намерен целиком отдавать себя революции, но зачем обижать в общем-то безвредного человека. Другое дело – Игнатий Краснобаев. Он тоже пожаловал на воскресный чай к доктору Комарову. В Краснобаеве революционная одержимость прорвалась тоже неожиданно. Зато Игнатий Тимофеевич сразу очутился на больших ролях. Второе лицо в Совете рабочих и солдатских депутатов. Зауряд-техник механического цеха. Подобное инженерно-техническое звание придумал Турчаковский для лиц, не получивших технического образования, но имеющих богатый опыт. Правда, зауряд-техника Краснобаева освободили от посещения цеха с сохранением жалованья ввиду несения им тяжкого бремени выборных должностей.
Сам Турчанино-Турчаковский советуется с ним и зазывает к себе на демократические пельмени. Теперь и внешне Краснобаев был другим. Он вживался в новый френч с четырьмя накладными карманами, сшитый по совету Турчаковского, сказавшего, что и одежда должна соответствовать новому высокому положению Игнатия Тимофеевича, который, может быть и даже не может быть, а наверняка, будет избран в Учредительное собрание от Мильвенского завода…
– У кого восьмичасовой рабочий день, а мне шестнадцати мало, – рассказывал Краснобаев о своей работе. – Ну да на это грех жаловаться. Революция требует жертв. Не так ли, Артемий?
– Откуда мне знать, Игнатий? – отозвался, опуская глаза, Кулёмин.
– Зачем же такая скромность? Ты пострадал за революцию. Конечно, если б глаже да тише, так можно было бы и миновать тюрьмы.
– Кто как умеет, Игнатий, – сказал Кулёмин, не поднимая глаз на своего давнего соседа.
– Говорят, Игнатий Тимофеевич, вы купили недавно резвую лошадку? – спросил, не скрывая улыбки, Киршбаум.
– Купил. А почему бы и не купить, когда теперь так много езды? – ответил Краснобаев. – И лошадь у нас, и дом, и всё прочее – обязательное обзаведение.
– Да… Вы ведь и новый дом купили. Кажется, у вдов. У солдаток.
– А что?
– Ничего. Я вот не купил, а даже потерял квартиру. – Произнося эти слова, Киршбаум без умысла положил на стол изувеченную руку.
Краснобаев отвернулся, умолкнув. И все умолкли. Теперь разговаривала только левая рука Киршбаума. Она говорила примерно так: вот ты просидел всю войну в тылу, ловчился, зарабатывал на военных заказах, купил новый дом, а теперь оказался у власти и пользуешься за счёт завода привилегиями.
Неприятную правду говорила рука фронтовика. Нужно заставить её замолчать.
– Ты опять, Григорий Савельевич, будешь штемпельную мастерскую открывать? – спросил Краснобаев.
– Кому она теперь нужна?
– Есть-то ведь надо.
– А разве ты не поможешь мне найти работу на заводе? У меня же осталась правая рука.
– Нет, почему же не помочь, – ответил Краснобаев. – Я всем помогаю. Но своё-то дело открыть было бы надёжнее для тебя. Живо бы в твёрдую колею вошёл и одежонку справил… И сына бы доучивать стал. О революции помни, но и о себе не забывай…
– Игнатий, – громко спросил Кулёмин, – читаешь ли ты хотя бы изредка наши газеты?
– Нет. А что?
– Сильная статья там недавно была нашего земляка Тихомирова Валерия Всеволодовича.
– Жив?
– И не думал умирать. Таких бесстрашных людей смерть боится.
– А о чём он пишет?
– Статья называется «Одна правда на свете». И начинается словами: «Кто старается понравиться и угодить всем, становится для всех противен и ненавистен…» – отчеканив так каждое слово, Кулёмин поднялся и откланялся. – Просим прощения, нас с Григорием Савельевичем ждут у Матушкиных, так что имеем честь…
В скучную, одинокую жизнь Любови Матвеевны недавно пришло приятное известие, а за ним другое. В первом сообщалось, что её Герасим Петрович теперь уже не нижний чин. Он произведён. Он зауряд-военный чиновник. Почти офицер, но не строевой. «Почти техник, но не техник», – говорил себе Маврик, зная, что Игнатий Краснобаев теперь стал тоже «зауряд».
