Чинно проходят по улице ученики в фуражках городского училища со значками «ГУ», их дразнят «гуся украл». Их недолюбливают сверстники, у которых после трёх классов начальной школы кончилось образование. А эти «гуси» будут учиться ещё четыре года и выучатся на табельщиков, чертёжников, конторщиков, разметчиков. Хоть и не выйдут в господа, а всё-таки не свой брат, не мастеровая молодёжь.
Съехались техники – ученики Мильвенского судостроительного училища. Это взрослые люди. Многие с усиками. Самому младшему из них шестнадцать лет. Они в настоящей форме. Тужурки с золотистыми пуговицами. Фуражки с кантами и со значком.
Техники проходят всегда по Купеческой улице, даже если им не по пути. Там женская гимназия, и у них много знакомых гимназисток.
– Давай, Санчик, пойдём в школу через Купеческую улицу, – предлагает Маврик.
– Давай, – как всегда отвечает согласный на всё Санчик.
И они идут.
На Санчике старая Маврикова курточка. Он в сапогах. И большинству мильвенских школьников покупают сапоги. Не по ноге. С запасом. Чтобы хватило «на всю школу», то есть на все три года обучения.
Толе Краснобаеву тоже купили новые сапоги. Он их начистил ваксой. Здорово блестят.
Санчик и Маврик шли медленно. Лера не встретилась. Решили вернуться. Потом снова вернуться. И наконец Санчик сказал:
– Вот она. Я отбегу…
Лера шла в синем форменном платье, в белом фартуке, с белым бантом в косе и несла большой букет цветов.
– Здравствуй, Маврик. Какой ты нарядный!
Лера одобрительно отозвалась о его синем бархатном костюме, расправила под ремнями ранца белый воротник и преподнесла из букета, а потом продела в петлицу куртки большую садовую ромашку и сказала:
– А эту вторую твоему товарищу, который почему-то стесняется.
– Спасибо, Лера… А я нарочно пошёл по этой улице, чтобы увидеть…Чтоб посмотреть, – слегка заикнулся Маврик, – как идут гимназистки в гимназию. Добро пожаловать! – сказал он ей, не зная, что говорят в таких случаях, и убежал.
Санчик и Маврик появились у ворот своей школы. Ворота ещё не открылись, а возле них уже гудел рой ребят. Знакомых оказалось мало.
– Здравствуйте! – поклонился всем Маврик. – Я тоже буду учиться в этой школе.
В ответ раздался хохот. Затем для первого знакомства была выдернута из петлицы ромашка, подаренная Лерой, а затем получен первый синяк.
За что? Что сделал он?
– Отдайте! – крикнул Маврик.
– Отдайте, – повторил подоспевший Толя Краснобаев.
Этого было вполне достаточно, чтобы начать потасовку.
– Задаёшься? – спросили Толю. – Значит, тоже хочешь? Получай.
И Толя получил хороший тумак, затем второй, третий, а когда он дал сдачи, его свалили с ног и стали бить сумками. Маврик лежал ничком в крапиве, его белый воротник был вымазан чернилами. Чернила школьники приносили с собой в пузырёчках, привязанных на верёвочках к поясу.
Тут подоспел на помощь брату Сеня. При виде сильного, коренастого третьеклассника драчуны бросились врассыпную.
– Погодите, – сказал Толя, вытирая кровь, сочащуюся из разбитого носа. – Узнаете, как ни за что бить.
Открылась калитка. Гурьба школьников, сбивая один другого, кинулась на школьный двор. Маленький тесный дворик едва уместил сто с лишним школьников трёх классов кладбищенской церковноприходской школы.
Потом открылись двери школы. Снова давка. Школьники разбрелись по своим классам. Первоклассники ещё не знали, кому и с кем сидеть.
Ученик второго класса Маврикий Толлин вошёл последним. Он тоже не знал, куда ему сесть. Измазанный, с синяками на лице, в обрызганном чернилами кружевном воротнике, держа в руках ранец, ремни которого были оторваны, он стал возле печи.
Вошла учительница Манефа Мокеевна. Полная. Приземистая. Седеющая, с сердитым лицом. Все встали. И она, не сказав школьникам «здравствуйте, дети» или просто «здравствуйте», как это делали все учителя в школе Ломовой, обратилась к Маврику:
– Ну что ты стоишь как казанская сирота?
Класс громко и пронзительно захохотал. Класс хотел прозвища Маврику, и оно нашлось. «Казанская сирота». Ха-ха! В самый раз.
– Я не знаю, куда мне можно сесть, – поклонился Маврик и добавил, ещё раз поклонившись: – Здравствуйте, Манефа Мокеевна. – Её имя он знал ещё летом. И знал, что она злая, потому что её никто не взял замуж.
Это обескуражило Манефу Мокеевну. Мальчик, стоявший покорно у печи, не желая, преподнёс ей урок вежливости.
Манефа Мокеевна никогда не любила школы, детей и самой профессии учителя. Но нужно было что-то делать в жизни, кем-то быть. И она, сестра урядника, где-то и чему-то подучившись, стала учительницей, вымещая на детях свою злобу за неудавшуюся жизнь.
– Хорош, хвалёный груздь, – сказала Манефа Мокеевна, осматривая Маврика. – Ещё за парту не сел, а уж в синяках и царапинах. Где ты так измазаться успел? Кто тебя?
С задних парт Маврик увидел поднятые кулаки. В его ушах ещё слышались слова:: «Наябедничай только, ябеда-беда, не так причешем».
Манефа Мокеевна ждала, что Маврик назовёт своих обидчиков и те добавят ему после школы, и она повторила:
– Кто же? Говори! Они посидят у меня без обеда.
– Никто, – ответил Маврик. – Я сам.
