– На поклон не на поклон, – сказал Кулёмин, добродушно улыбаясь, опуская свои умные серые глаза, – а кость бросить надо. Сшейте ей что-нибудь в знак благодарности…
– За что?
– За материнскую заботу о вашем племяннике… Затравит ведь, – сказал Кулёмин и перевёл разговор на другое.
Очень обидно было Екатерине Матвеевне идти к Манефе, но в словах и в глазах Кулёмина была правда. «Надо бросить кость».
Сапоги Маврику были куплены в сапожном ряду. Скроить, сшить «обнакновенную одёвку» из чёртовой кожи и для медлительной Екатерины Матвеевны было делом дня. Что же касается Манефы, ей было сказано так:
– Манефа Мокеевна, вы были разборчивой невестой, и я была разборчивой невестой. Вы не захотели выходить замуж, и я не захотела. Вам трудно живётся, и мне нелегко.
И неожиданно для Екатерины Матвеевны Манефа прослезилась.
– Не хотела я обижать вашего мальчика, – вдруг перешла она сразу к делу, поняв, зачем пришла к ней эта степенная, всеми уважаемая Екатерина Зашеина, – да сатана во мне верх берёт.
– Это и со мной случается, – покривила душой Екатерина Матвеевна. – Не надо поддаваться ему, Манефа Мокеевна. Не надо, ну да не мне вас учить…
Екатерина Матвеевна без обиняков стала говорить о плохом осеннем пальто Манефы, о малом жалованье в церковноприходских школах и о том, что Маврик неусидчив и плохо пишет, что ему нужно терпеливо внушить, как важно научиться выводить буквы. А так как научить этому Маврика нелегко, поэтому Екатерина Матвеевна решила сшить терпеливейшей из терпеливых учительниц, Манефе Мокеевне, модное и солидное пальто, сукно которого давно уже куплено.
– Я стеснялась предложить это вам, Манефа Мокеевна, летом… Я не знала, какая вы простая и сердечная женщина… А теперь я вижу…
– И я ведь не знала, какая вы, Катенька, – сказала Манефа, проверяя по лицу Зашеиной, не оскорбляет ли её употребление слова «Катенька» вместо полного имени с отчеством.
Но Екатерина Матвеевна постаралась не обратить внимания на укороченье имени. Для Маврика она готова поступиться и не этим.
Был рассмотрен фасон, затем снята мерка и…
И положение Маврика в школе круто переменилось. Манефа не обладала и малой долей такта. Она велела классу встать, а затем объявила, указывая на Маврика:
– Кто это? Это внук Матвея Романовича Зашеина, которого знают и помнят ваши отцы и ваши деды за его добрые дела. И если кто-то из вас тронет хоть пальцем или, случаем, и не нарочно толкнёт или обзовёт его разными словами, потом пусть пеняет на себя. Сядьте. А ты, Байкалов, выйди к доске и повтори.
Манефа Мокеевна, взяв за плечо Байкалова, помогола ему выйти из-за парты. Помогла так, что драчливый ученик готов был взвыть от боли. Короткие сильные пальцы Манефы Мокеевны могли бы, сжавшись, покалечить плечо Байкалова. Но нажим был в половину силы. Хотя и этого было достаточно, чтобы Байкалов понял, что его может ожидать, если он снова посмеет ударить Толлина.
– Повтори, что я сказала, Байкалов!
И Байкалов стал повторять:
– Кто это? Это внук Матвея Романовича Зашеина, которого… которого…
– Которого знают и помнят, – властно подсказала Манефа Мокеевна, – ваши отцы и ваши деды…
Байкалов повторял подсказываемое. И только после того, как он заучил слово в слово предупреждение учительницы, ему было позволено сесть за парту.
– А сейчас выньте тетрадки и пишите то, что я вам велю.
Началась диктовка. Байкалов не мог поднять руки.
– Сохнет, что ли, рука, Байкалов? Или, может быть, боится писать?
– Не знаю, – ответил Байкалов.
– Ну, коли не знаешь, возьми книжки, пойди домой и спроси у отца, что случилось с твоей рукой. Завтра тоже не приходи. Марш! А вы пишите… «Осень!..» Знак восклицания… «Осыпается… весь… наш… бедный…» Слово «бедный» пишется через букву «ять»… «весь… наш… бедный… сад». Точка.
Байкалов покинул притихший класс. Было слышно, как скрипели перья. Маврик, остриженный наголо, в шагреневых сапогах, в топорщащейся новой «одёвке» из чёртовой кожи, писал с трудом, пропуская буквы. Перо не слушалось. Руки дрожали. Ему стыдно было поднять глаза.
Что теперь будет с ним? Что будет теперь?
А было плохо. Совсем плохо.
Маврика никто больше не трогал. Но никто и не разговаривал с ним. Ему уступали дорогу. Подчёркнуто сторонились, чтобы «случаем» не задеть, не толкнуть его..
«Уж лучше бы били, – думал он. – Уж лучше бы и она давала новые прозвища, чем так защищать».
Маврик страшился, что так будет всегда, но этого не случилось. И самые драчливые, самые злопамятные ребята разглядели Маврика, и прозвища «трещотка», «болтушка», а потом и «Маврикий-врикий», оставаясь справедливыми, перестали звучать оскорбительно, а вскоре забылись, хотя Маврик по-прежнему болтал, трещал и врал. Но как «врал»!.. Даже Митька Байкалов как-то сказал:
– Соври ещё раз, пожалуйста, про что-нибудь.
И в слове «соври» не чувствовалось обидного. «Соврать» для Митьки Байкалова в данном случае означало – «придумать», «сочинить».
