Для Маврика ничего не стоило рассказать, как одна плохая телеграмма шла по проволоке и заблудилась, потому что было темно, а проволок на столбах было очень много, поэтому плохая телеграмма не дошла и сыщики не сумели поймать разбойника, который был не разбойник, а молодой капитан парохода, нарядившийся разбойником, чтобы спасти свою невесту Валерию, украденную кровожадным купцом Кощеевым.
Серьёзный мальчик Коля Сперанский, живший напротив школы, и тот стал приглашать к себе Маврика, чтобы послушать его неистощимое «враньё». И сила этого «вранья» оказывалась такой, что на тесном школьном дворе под моросящим дождиком оставалась чуть ли не половина класса, чтобы послушать, почему чижик не улетел в тёплые края, или о волшебном карандаше, который оказался в руках у одного мальчика и мальчик не знал, что это волшебный карандаш и что всё написанное и нарисованное этим карандашом «случается взаправду»
Тётка, две бабушки и особенно пермская бабушка Толлиниха, да и дед Матвей Романович порассказали достаточно сказок, былей-небылей, страшных и счастливых историй, чтобы развить воображение Маврика. И теперь он иногда пересказывал, видоизменяя слышанное, однако же способность выдумывать была столь очевидна, что и злая Манефа находила в Толлине «сочинительный дар». Да и как этот «дар» было не обнаружить, когда появившийся на заборе чижик заставил Маврика рассказать очень интересную неправду.
– Я видел сам вчера у казёнки, – рассказывал он, – как этот глупый чижик пил водку.
– Какую, где, ты что? – спросил Митька.
– У казёнки, на Купеческой улице. Пьяный разбил бутылку, и всё разлилось. А чижик очень хотел пить. И он думал, что это вода. Откуда же чижику знать? Правда, ребята? Водка же тоже белая, и он напился…
И когда все согласились с этим, можно было придумывать дальше. А дальше чижик валялся под забором, и его чуть не схватила кошка, но на неё накинулась собака Мальчик. Чижик протрезвился, хотя и не совсем. Ночевал он на берёзе и, проснувшись, стал звать своих. Но свои улетели…
– Все большие чижики улетели в тёплые края, – рыдающим голосом тёти Кати рассказывал Маврик. – И остался маленький чижик один. Один-одинёшенек. Ни папы, ни мамы, ни дедушки с бабушкой – никого… Они все улетели… Все до одного, а дорогу в тёплые края он не знал… А кошка караулила его… Она скалила зубы и кричала: «Я тебя мяу-мяу до последнего пёрышка…» И вот она стала точить когти, потом зубы…
Маврику и самому до слёз было жаль чижика, которому он придумал сначала легкомысленное опьянение, а затем «неминучую смерть», но ему очень хотелось спасти чижика. И всем хотелось спасти эту маленькую птичку, которая жила теперь не выдуманно, а правдиво и для самого Маврика.
– И когда чижик насквозь прозяб до последней косточки, – рассказывал Маврик, ещё не зная, что его спасёт, и тянул время, – и когда кошка пробиралась к нему по веткам, вдруг…
За «вдруг» что-то должно следовать. А что? Не фея же? Не чижиная же тётя Катя прилетит за ним… А почему бы и не прилететь чижиной тётке? Почему?
– И вдруг, – продолжает Маврик, – он слышит знакомый чижиный голос, и этот чижиный голос на чижином языке говорит ему: «Чижик, мой милый чижик». Чижик сразу же узнал свою тётку, бросился к ней под крыло и тут же согрелся…
– А кошка? – спрашивают ребята.
– А кошка струсила, – отвечает Маврик.
– Чижихи? – сомневается Коля Сперанский.
Митька Байкалов показывает Сперанскому кулак и подтверждает:
– Да знаешь ли ты, какие бывают старые чижихи… Львам глаза выклёвывают, а не то что кошкам. Рассказывай, Маврикий, дальше.
А дальше совсем нетрудно рассказывать. Когда чижик отогрелся под крылом своей тётки, они полетели над лесами, над лугами, над реками и всю дорогу разговаривали на чижином языке.
Рассказ о чижонке заканчивался. Ребятам хотелось знать, что будет потом. И Маврику хотелось тоже знать. Но что будет потом – можно придумать дома.
Моросит дождь. Ребята расходятся по домам. Кто-то досказывает, как хорошо будет маленькому чижику в тёплом краю, и кто-то сожалеет, что нельзя сделаться хотя бы на денёк или на два чижом…
На улице – глубокая осень. Вспоминается недавняя диктовка. В ушах немазаной телегой скрипит голос Манефы: «Осень!.. Знак восклицания. Осыпается весь наш бедный сад…»
Маврик идёт мимо школы, где учится Иль. Дождавшись его, он идёт вместе с ним, обнявшись.
Выросший в иной среде Ильюша Киршбаум никак не был склонен искать в тех же мышах заколдованных фей или умиляться рассказом о чижике. Наоборот, ему чуждо было всякое волшебство, и он не признавал ни духов, ни привидений. Не очень охотно Ильюша слушал сказки. А недавно с ним что-то произощло. Он тоже стал придумывать невероятное.
– Ты знаешь, Мавр, – с таинственной убеждённостью начал Иль, – если поймать большую шипучую змею и посадить в стеклянную банку, а потом глядеть ей в глаза всем классом и заклинать её часа три, то можно змее внушить что захочешь…
– А что? – спросил Маврик.
– Например, змее можно внушить, чтобы она вместе со своими шипучими змеёнышами поселилась у Манефы под кроватью. И она поселится. А Манефа выселится.
