– Вот что, государь мой Маврикий Толлин, – начала Варвара Николаевна, усадив Маврика в креслице против себя. – Ты уже достаточно взрослый и мужественный человек, и у тебя найдутся силы, чтобы взять себя в руки. Нужна таблица умножения или не нужна, я не буду выяснять, как это делала Лена, твоя учительница Елена Емельяновна. Я также не буду убеждать тебя, почему всякий человек… всякий человек, – повторила она, – должен… я говорю, должен и обязан уметь хорошо читать, грамотно писать. Моим детям и моим внукам мне этого никогда не приходилось доказывать. Не буду доказывать и тебе. Ты должен, ты обязан, а когда вырастешь, узнаешь, почему ты должен и обязан. А теперь… Теперь тебе нужно отдохнуть. Две недели. Ни о чём не думать. Переехать в деревню. Бывать у нас на мельнице. Кататься с внуками на Бяшке, которому не нужна никакая таблица умножения, потому что он осёл. А через две недели ты каждый вторник и каждый четверг утром будешь приходить ко мне. Я не буду с тобой заниматься. Я буду тебя спрашивать и задавать тебе уроки. А теперь… Танечка, – обратилась она к горничной, – проводите гимназиста Толлина и не расспрашивайте его ни о чём, чтобы он не растерял то, что я ему сейчас положила в голову..
Маврик побежал к тёте Кате. Вбежав, он сказал:
– Я поступаю в приготовительный класс, и мне нужно не через две недели, а сейчас, сию же минуту садиться за уроки! Таблица умножения, тётя Катя, это же чепуха… И если я научился бить из рогатки без промаха в копейку, так уж читать-то… писать-то… и считать… – не договорил он, потому что ему не хватало воздуха, сел за свой столик и начал с самого начала: «Осень! Осыпается весь наш бедный сад. Листья пожелтелые по ветру летят…»
Ни Санчик, ни Ильюша, ни тётя Катя с этого дня не могли оторвать его от чтения, письма и счёта. Он подымался и садился за стол в восемь утра и прекращал свои занятия, когда свисток звал на обед.
Это было трудно. Это было невозможно трудно. Часы издевались над ним. Их маятник качался так же, а стрелки шли медленнее. Иногда они словно примерзали к циферблату. А он читал.
Доброе солнце не щадило его. Оно заглядывало в окошко, смеялось и манило на улицу. А он закрывал шторой окно и твердил:
– Шестью шесть – тридцать шесть. Шестью семь – сорок два…
Собака Мальчик, к которой так был внимателен он, не платила ему тем же, жалобно подскуливая и тоскуя по своём добром хозяине, мешала писать. А он писал, не пропуская букв, не позволяя им выскакивать за тесные линеечки строк.
Санчик, с которым он вырос, которому он помогал учиться в первом классе на круглые пятёрки, тоже находил возможным для себя громко вздыхать за окном, и, вместо того, чтобы увести Мальчика, он принимался уговаривать его не лаять и этим тоже мешал. И пусть. Маврик всё равно выучит и те стихотворения, которые не задавались в школе и которые не нужно было заучивать наизусть
Уж коли брать, так брать себя в руки…
А тётя Катя? Есть ли на земле кто-то ближе её?.. Может быть, и будет, но пока нет… Так и она входит в большую комнату и советует сделать маленький перерыв, выйти во двор или пристаёт с выдуманными делами. А он, заткнув уши, решает труднейшие примеры на все четыре действия.
И только один человек из всех, один приходит и спрашивает – не изменил ли он своему слову, не поддался ли он чему-нибудь?.. А потом садится вместе с ним и начинает учить то, что он знает, и то, что ему уже не надо учить. Но ему это надо, потому что нужно для его друга.
– Ах, Иль, как хорошо, что мы с тобой встретились тогда в Перми, в Козьем загоне. Козёл теперь я. Загоняй меня, загоняй…
Маврик обнимает товарища, потом просит его побыть злющей Манефой, а сам остаётся учеником.
И тот скрипучим голосом Манефы вызывает его и спрашивает сердито, придирчиво… То – сколько будет восемью семь… То велит вычесть в уме из девяноста трёх шестьдесят девять, а сам смотрит на маятник часов и проверяет, быстрее ли стал считать Маврик. И снова задаёт трудное-претрудное и замечает каждую, даже самую маленькую, ошибку, которую бы, наверно, пропустила и Манефа, потому что настоящая дружба не признаёт поблажек.
Так было до отъезда в Омутиху, но и в Омутихе слышен громкий свисток завода, и никакое журчание речки, никакие пескари, ни крупные налимы, за которыми успешнее охотиться утром, с вилкой, насаженной на палку… ничто не могло заставить взявшего себя в руки, достаточно взрослого и мужественного человека изменить самому себе.
И когда Лера, которая может его заставить сделать всё, даже переплыть огромный Мильвенский пруд, пришла в деревню Омутиху и сказала: «Тебя ждут на мельнице, я приехала за тобой на Бяшке» – Маврик ответил:
– Сейчас засвистит, Лера… А до свистка нельзя.
– И свисток засвистел.
– Поехали, Лера. Теперь я могу…
И они ехали в маленькой тележке. Ленивый ослик прытко бежал на мельницу, его, как и Буланиху, возвращающуюся домой, тоже не нужно было понукать.
Как чудесны летом омутихинские поля, как сладко пахнет травами! Как хорошо, что не Викторин и не Владик приехали за ним, а она. Она, сказавшая ему дорогой, как взрослая взрослому:
