У Маврика в табеле одна пятёрка. Две четвёрки. Остальные тройки. Что делать! Не может же он всю жизнь держать себя в руках. Хорошо, что нет двоек.
Теперь нужно надеяться только на себя.
Мать не была обрадована табелем, а отец тем более, хотя и ничего не сказал о тройках, и, лишь слегка улыбнувшись, посоветовал Маврику:
– Я думаю, Андреич, нужно ехать завтра же с утра в Омутиху.
Маврик мотнул головой. Ему хотелось уехать как можно скорее. Он мог бы и сегодня.
Утром кучер запряг лошадь. Не Воронка, конечно. А смирного Карька, на котором любила ездить мать. Маврику впервые доверялась лошадь. Хоть как-то всё-таки был замечен его переход в третий класс гимназии.
– Не гони, – предупредил Герасим Петрович. – Поезжай не трактом, а лесной дорогой. Не трясёт, и лошади мягче бежать.
– Я знаю.
– Не вздумай распрягать лошадь сам, – предупредила Любовь Матвеевна.
– Не беспокойся, Люба, – сказал Герасим Петрович. – Андреичу нужно подрасти, чтобы снять хомут. Распряжёт Сидор.
Любовь Матвеевна ничего не сказала на это. Она молча страдала за своего сына. Ей так хотелось, чтобы Маврик укреплял её семью, а Маврик не мог этого делать, хотя и всячески старался. Наоборот, он как бы разрушал семью, вносил в неё разлад даже своим присутствием. И Любовь Матвеевна, любя своего сына, старалась при его отчиме быть холоднее и строже.
Надо понять и Любовь Матвеевну. Не может же она винить мужа за то, что Маврик прямая противоположность отчиму и отчим не может за это любить пасынка. Поэтому он, наверно и не желая, роняет усмешечки или хоть чем-нибудь да кольнёт пасынка. То невысоким ростом. То называя его «Андреич», подчёркивая этим, что он не Герасимович. В Омутихе его тоже станут называть «Андреич». Ну и пусть. Не всегда же так будет.
– Да не растеряй подарки, – наказывает Герасим Петрович. – Отдашь тючок бабушке. Не задень колесом о ворота, когда будешь выезжать. В субботу пусть ждут.
Маврик не задел колесом о столб ворот и не задел бы. Он не погонит лошадь, если б его и не предупреждали. Он любит и жалеет лошадей. И лошади любят его. Карько наклонит голову, подставит шею, и Маврик, не приподымаясь на цыпочки, легко снимет с него хомут и легко разнуздает его. У Маврика достаточно силы, чтобы затянуть супонь самого тугого хомута. Об этом не знают. И пусть. Маврик ничего не будет делать напоказ. Всеволод Владимирович учил его презирать хвастливость. И если он ещё не научился окончательно презирать её, то всё же стремится к этому.
Легко бежит Карько по мягкой пыльной дороге через покосы. Нужно же полюбоваться, посмотреть, не произошло ли что за зиму в этом знакомом лесу. Всё-таки нет для Маврика лучше примильвенских хвойных лесов. Они темны, зато молчаливы. Не то что болтливый лиственный лес.
И если на свете где-то водятся лешие и ведьмы, то только в лиственных колдовских лесах. В сосновых, еловых, пихтовых и, уж конечно, в кедровых нечего делать нечисти. Гадюка или жаба и те не найдут приюта в хвойном лесу. А ветер и в бурю не ревёт здесь на все голоса, а гудит ровным шумом. Ш-ш-ш – шумит милый мильвенский, пахнущий смолой, грибами, сухой здоровостью, а не гнилой мокростью лес.
Если он, Маврикий Толлин, когда-нибудь научится сочинять стихотворения, то лучшие и самые длинные будут про лес. Он и сейчас пробует:
Но дальше-то что?.. Нужна же рифма к слову «лес», а он ничего не может придумать, кроме «влез». Это хорошая рифма… Но как ею воспользоваться? Не скажешь же «В тебя я снова влез»… Как только мог Александр Сергеевич Пушкин написать столько стихов и все в рифму!
– Но-но, Карий… Не подслушивай, может быть, в самом деле я «трещотка», «выскочка», «петрушка». «балбес»…
Маврик вспоминает все прозвища, которые ему давались, и наконец кричит:
Прокричав стихи, Маврик услышал:
Маврик оглянулся на голос и увидел Всесвятского. Они были знакомы.
– Как вы очутились здесь, Антонин Александрович?
– Живу на даче. Снял избёнку в Омутихе. Бываю наездом. А ты к своим?
– Да, – ответил Маврик, – у меня тут дядя.
– Чудесно… прелестно… изумительно!.. – шумно радовался Всесвятский. – Теперь мне будет с кем совершать прогулки на тихомировскую мельницу… Ты знаком с Мартынычем? Это потрясающий старик…
Всесвятский без устали болтал. И Маврику, впрочем, как и всем остальным, в том числе Мартынычу, и в голову не приходила истинная цель появления здесь этого весельчака и балагура.
В деревне Омутихе двадцать один дом и одна улица. Дома крыты соломой и только два или три тёсом. Все омутихинцы ходят в лаптях. И только те, что посправнее, по праздникам надевают сапоги.
