Непреловы, судя по всему, относились к справным. Изба у них под тесовой крышей. Три лошади. Три коровы. Десятка полтора овец. Свиньи. Куры. Две пасеки. На одной держат пчёл, а другая – просто лес. И не маленький. Заблудиться нельзя, но не просвечивает с одного края на другой. А ходят в лаптях. Старший брат Герасима Петровича Сидор говорит про лапти:
– А в них привычнее и сподручнее.
Может быть, скупы? Да нет. Не более, чем другие.
Пашут деревянной сохой с железным лемехом. Мильва рядом. И Мильва делает хорошие недорогие плуги. Немногим дороже сохи. Суждение то же:
– Сохой-то сподручнее и привычнее.
Жена Сидора Петровича ткёт холсты, прядёт нитки. Это требует много труда. И покупная ткань обходится дешевле. И это знают все. Но снова те же слова:
– Свой-то холст привычнее и сподручнее.
И все ходят в своём сподручном холсте, в домотканой портянине.
Дед, бабка, старший сын с женой, трое взрослых детей живут в одной комнате избы. Она же и кухня, и столовая, и спальня, а иногда и помещение для телят и ягнят.
Почему бы не пристроить ещё хотя бы одну комнату? Лес рядом. Летом после сева и до покоса выдаётся свободное время. Свободного времени достаточно зимой. Что же мешает? У Сидора Петровича сильные руки. Наконец, в своей деревне есть свои дешёвые плотники.
Н-нет! Деды так жили, и мы проживём.
Может быть, им мешает жить лучше недостаток знаний, как говорит Всеволод Владимирович? Может быть, они не знают, как можно жить лучше? Но ведь Сидор Петрович грамотен. Он бывает очень часто в Мильве и знает, что при двойных рамах теплее и меньше идёт дров. Он видит, что на отдельных тарелках есть приятнее, чем, мешая друг другу, хлебать из общей чашки. Маврикова мать подарила его жене множество разных тарелок. Но их расставили на длинной полке, тянущейся вдоль стены, «для погляду». И только Маврику подают особую тарелку, и он, конечно, не ест из неё. Зачем же позволять выделять себя?!
От тараканов есть много средств, но тараканов полно. И если какой-то из них попал в щи, его преспокойно вынимают ложкой и выплёскивают, продолжая есть щи с тем же аппетитом. Маврик не брезглив, но всё же… Он никогда не будет относиться с уважением к тому, что его отчим называет «простотой деревенской жизни». Какая же это простота? Равнодушно смотреть на ползущую по рубахе вошь – простота, и утверждать, что вошь тоже нужна, потому что она из человека дурную кровь пьёт… Это простота?
Извините, это не простота, а что-то другое. А что, Маврик не знает и сам… Но знает, что он не может и не будет уважать за это жизнь в непреловской избе.
Однако же в Омутихе много прелестей. Рожь. Лес. Речка. Рыба. Но и тут можно бы многое изменить. Через непреловский огород течёт прелестная речонка, Балагурка, приток Омутихи. Кто мешает перегородить её хотя бы самой простенькой плотиной, выкопать совсем небольшой прудик и пустить икряных карасей, линей? Ведь это же верная даровая рыба. Этого нет и не будет.
А вот прошлогоднюю дряблую редьку будут есть, чтобы она не пропадала, как и заплесневевшие грузди, совсем не думая, что попусту преющий навоз может дать ранние овощи. И без стекла. Просто паровые гряды с глубокими лунками, куда не забираются утренние весенние заморозки, которые не пускает горячо преющий навоз под грядой. Маврик помогал Краснобаевым делать такую гряду, а у Сидора Петровича столько навозного богатства, но огурцы ещё и не думали цвести. А как скажешь об этом бабушке Ирине или дяде Сидору? Ведь нельзя же быть умнее их в двенадцать лет. А он умнее. Не во всём, а в том, что знает, что видел, что испробовал сам.
В этот воскресный день Маврикий собирался отправиться на мельницу к Тихомировым. Но было ещё очень рано. Младший сын дяди Сидора, очень красивый, любознательный мальчик, зазвал Маврика походить по Балагурке с вилками, поискать налимов и половить мелкую рыбёшку. Эта увлекательная рыбная ловля походила на охоту. Рыбак с удочкой или сетью зависит «от счастья». Что попадёт, то и вытащит. А тут всё зависит от ловкости, меткости, быстроты удара столовой вилкой, насаженной на длинный черенок. Это уже почти острога.
Налимы умеют не только прятаться, но, и, оставаясь на виду, притворяться суком коряги, стать неразличимыми от ила, у них сотни способов защитного притворства.
Налимы учат Маврика вниманию, неторопливости, зоркости. Они и не знают, что преподают своему врагу спасительное умение избегать опасности. Впереди жизнь, в которой понадобится и налимья смётка.
Научившись ступать по реке бесшумно, мальчики подозревают каждое корневище, донное растение, песчаную извилинку – не налим ли это…
Вчера вечером приехали отец и мать. Маврику приятно будет показать, что и он на что-то способен. У него пять налимов, у Тиши только три. Ну так он же моложе на год, хотя выше ростом чуть ли не на голову.
Отец и мать ещё спят. Они встанут поздно. Дядя Сидор, бездельничая в воскресенье, заводит разговор с племянником:
– Андреич, ты человек учёный и должен знать, как живут мужики в других царствах. В Дермании там, в Америке, скажем.
