– По-разному, – отвечает Маврик, – как и у нас. Один богато, другие бедно.
– Не в том вопрос, Андреич… Я хочу знать, как они живут – деревнями или своим хуторком? И что скажешь ты, Андреич, если к слову доведясь, я построюсь на своей, вон на той дальней пасеке? – и он указал на сколок леса.
– А зачем? Зачем, дядя Сидор? Разве со всеми вместе жить хуже?
– Да не хуже, но способнее, когда всё твоё при тебе. И поле, и пашня, и выпас, и пар. Огородил своё – и сам себе царь. Худо разве своим хуторком жить?
– Скучно!
– Да отчего же?.. Летом-то уж вовсе некогда тосковать. Спалить только могут.
– Кого? За что?
– За хутор. За то, что ты от мозолей своих справен, а он от своих пролежней беден. Деревня только сыздаля на один манер. А ведь в ней, как у вас в Мильве, по разному достатку живут. Кто поуже, кто пошире, а кто и вовсе широко. Чураков, к слову. Разве на Чуракова или на какого другого купца мелкий лотошник-палатошник не носит камня за пазухой? Носит. И готов бы спалить его, в трубу пустить, да капиталы у него негоримые. В казначействе лежат. А у нас что? Ферма-то ведь деревянная будет, если ей следно быть. То-то оно и есть, Андреич. Пых – и нет тебя. Только дым да зола, а «Саламандра» много ли даст? В деревне одного тебя не подожгут. Всем гореть придётся. Хорошее дело ферма, да маятное.
Сидор Петрович разговаривал уже не с Мавриком, а с самим собой и, кажется, с непроснувшимся ещё братом Герасимом…
Разговор продолжился за столом в избе, когда были поданы золотые широкие карасики, жаренные в сметане, и налимья печень, запечённая в тесте. Налимы же пойдут в обеденный пирог.
Герасим Петрович, уйдя из деревни, не расстался с ней. Он будто бы делал большой обходной крюк, чтобы вернуться сюда в новом качестве фермера. В городской одёжке, на модной застёжке, со старым скопидомским нутром.
Герасим Петрович увлечённо рисовал картину хутора-фермы, где будут добросовестно трудиться добросовестно оплачиваемые омутихинцы:
– Разве хуже им будет, если они станут работать в большом, прибыльном, хотя и чужом, хозяйстве?
Всё выходило стройно и доказательно. Коровник на тридцать, на сорок, а то и на пятьдесят голов. За ними будут ходить три бабы, а не тридцать.
– Скажи, Сидор, дешевле будет молоко?
– Дешевле, Герася.
– Или возьми ты, Сидор, тот же курятник. Пятьсот, тысяча кур – и при них одна-две работницы. И работница получит больше вдвое, а яйцо обойдётся дешевле вчетверо… Это, – слегка волнуясь, доказывал увлечённо Герасим Петрович, – при холодном неосвещённом курятнике.
– А чем ты осветишь его? – удивлённо спросил Сидор.
– Фукалкой. Шишигины могут свой «Прогресс» осветить, а мы нет? Электричеством можно и молотить, а сливки сбивать – это уж преобязательно. Можно и паровой движок завести.
Любовь Матвеевна не вмешивалась, считая эту затею досужей и нелепой мечтой. Она ошибалась.
Герасим Петрович знал, что ему было нужно до последнего брёвнышка. В нём жил недюжинный предприниматель, созревающий капиталист земледелия. Ему кажется, что затеваемая им ферма облагодетельствует других. И если при этом он получит львиную долю, то ведь не за счёт кого-то, а только вследствие того, что сумел разумно поставить хозяйство и земля даёт ему то, что она до этого не давала. И он честными, чистыми руками будет загребать большие доходы, эксплуатируя не людей, а своё умение ставить дело. Так он обманывал самого себя. Ему очень хотелось выглядеть благодетелем, а не загребущим мироедом хотя бы в своих глазах…
Дядя Сидор предложил Маврику лошадь и сам затянул подпруги седла. Маврик с плетня влез на смирного коня, опёрся носками ног на укороченные стремена и отправился на мельницу.
Кавалериста встретили не без добродушной иронии:
– Не взмылил ли ты своего Буцефала?
– Да что вы, Варвара Николаевна, я рысью-то ещё не умею ездить. Да у него, кажется, и нет рыси.
Лошадь Маврик отдал слепому Мартынычу, и тот увёл её попастись.
Как и ожидал Маврик, он встретил Фаню Киршбаум, теперь поражавшую своей красотой и разборчивую Варвару Николаевну. В девушке было прекрасно всё. Какой-то необыкновенно мягкий смугловатый цвет лица, длинные косы, завивающиеся в жгут, тонкий нос, ослепительно сверкающие маленькие белые зубы и большие глаза. На неё нельзя смотреть долго, как на яркий свет. На яркий, но холодный. Другое дело Лера. В ней всё живёт и дышит лесом, полем, речкой, ландышами, утром, сказкой… Наверно, не случайно Варвара Николаевна на самом видном месте в своей комнате повесила картину в тонкой рамке, где красовалась девушка с распущенными волосами, похожая на Леру, а под картиной надпись – «Лесная сказка».
Да, она лесная сказка… А Манечка Камышина и Сима Пряничникова просто так – никто, пряничные гимназистки, посыпанные сахарным песком с ванилью.
