Пока мальчики и девочки играли во взрослых, Антонин Всесвятский играл в юнца, который вдруг проснулся в нём и потянул на речку ловить раков, выискивать норы зверей, спать у костра. По-прежнему никто не задумывался, зачем Всесвятский стал бывать на тихомировской мельнице. Кулёмин ничуть не удивился, увидев его здесь.
Всесвятский пел, читал монологи, изображал знакомых. Был очень прост, приятен, неназойлив, стеснялся оставаться к чаю и наконец исчез. Ему здесь больше было делать нечего. Он раскрыл секрет Омутихинской мельницы и установил следы, ведущие на Песчаную улицу в штемпельную мастерскую Киршбаума… Всесвятский понимал, что Дизель, Кулёмин и Киршбаум не одни. И если он получит надёжные гарантии на освобождение от принудительной обязанности шпионить и доносить, то по этим трём концам распутает всё остальное. И тогда прощай навеки Мильвенский завод и здравствуй миллион! О Натали, я жду тебя в Париже!
И он спросил у чиновника, приехавшего за донесениями мильвенских агентов:
– Что должен сделать я для своего освобождения? Какая заслуга может избавить меня от этой нелёгкой и не столь почётной службы?
Приехавшим был на этот раз некогда молодой, подававший надежды следователь Саженцев, упустивший Тихомирова и всё ещё выслуживающийся за эту оплошность перед начальством. Искупающий свою вину не отличался мягкостью. Саженцев ответил Всесвятскому со всей издевательской определённостью:
– Из ведомства, которое я имею честь представлять, можно уйти только на каторгу или на виселицу.
Это было вполне достаточным ответом, чтобы отрезать Всесвятскому всякие надежды на свободу. Но Саженцеву показалось недостаточно сказанного. И он спросил:
– Аполлон, тебя ещё никогда не драли вот этакой витой эластичной проволочной плетью, которая легко умещается в кармане и оставляет длительные воспоминания на спине?
– Нет, – ответил Всесвятский, наклонив голову. – И смею надеяться, я этого не заслужу.
– То-то же, – пригрозил Саженцев, пряча складную плеть в карман пиджака. – Теперь распишись, хотя ты и не заслужил этих денег. Но нужно же на что-то существовать.
Всесвятский расписался. И ему была вручена ровно половина суммы, значащейся в расписке. Он получил пятнадцать рублей.
Если бы Саженцев знал в эти минуты, что уходит из его рук… Ведь это же прощение за побег Тихомирова, это же чины, награды, деньги. Шутка ли, Саженцев раскрыл крамольную типографию, разведал большевистское подполье, обезвредил от внутренних врагов императорский Мильвенский завод…
О бессердечная фортуна сыскной собаки, ты была готова улыбнуться… Что стоило Саженцеву солгать, пообещав Всесвятскому свободу, зачем понадобилось угрожать складной патентованной плетью, ведь Аполлон готов был начать торг и откупиться болтат головами Кулёмина, Киршбаума, Мартыныча… А что теперь? Теперь прощай жандармская удача…
Если обида сумела удлиннить ноги Маврику, то можно себе представить, как был потрясён Всесвятский тупым среди тупых, подлейшим среди подлых. С ним рассчитается Всесвятский. Петербург и губернатор будут знать, каков он гусь и как довёл полезнейшего агента Аполлона до измены и побега.
Придя в себя, дав охладиться воображению, Всесвятский взвешенно перепроверил всё и начал действовать…
Ему нетрудно было изобразить отчаяние, сыграть роль колеблющегося самоубийцы, придумать самое невероятное и заставить поверить в невозможное.
– Я проиграл себя в карты коварной женщине, – признался он, рыдая, Наталье Соскиной. – Сто тысяч или я ей принадлежу.
– Хоть двести, – бросилась к нему на шею Соскина. – Хоть триста, но не ты…
– Нет, Натали. Ни то и ни другое. Беден, но горд твой Антонин. Есть лучше выход. Их два: пуля или побег.
– Побег! Со мной. Куда угодно, хоть на край земли…
– Когда?
– Хоть завтра, хоть сейчас.
Соскина даже не поинтересовалась, как, при каких обстоятельствах, какой коварной женщине мог проиграть себя в карты Антонин. Ей и не нужно было выяснять этого и, чего доброго, выясняя, уличить Всесвятского во лжи. Ей нужен был он. Ей был нужен и побег. Побег от гласности, от сплетен, от кривых усмешек. Правда, при её деньгах она может пренебречь всем этим, но если даже Санчику Денисову не удаётся скрыть в своих глазах презрение к ней, то что же говорить об остальных.
Молва – ничто, но власть её сильна. Соскина уже слышала, как ночью, когда она проезжала по плотине, чей-то голос пропел: «У красавца Антонина есть богатая перина…» Можно не обращать внимания на всякую чепуху, но лучше её не слышать. И чего ради сидеть в Мильве, когда мир так велик. И не солить же деньги…
Решено. Он исчезает первым. Затем уезжает она. Сначала в Нижний. А потом в вояж.
Наутро тысячи были в его кармане. Он мог свистнуть извозчика… И будто бы отправляясь в деревню Омутиху, оставить Мильву. Но что-то удерживает Всесвятского. Что-то он ещё должен сделать здесь. Может быть, проститься с Григорием Киршбаумом? Кажется, это так и есть. И он идёт к нему.
