Григорий Савельевич проводит Всесвятского к себе наверх. Они же в давних хороших отношениях. Всесвятскому хочется сказать, что он… спас Киршбаума. А разве он – спас? Он всего лишь не предал.
Но что-то нужно сказать. И он говорит:
– Ты знаешь, Грегор, люди не всегда могут быть откровенны, как им хотелось бы. Ты не думай обо мне лучше, чем следует, но и не думай хуже, чем надо. Я пришёл проститься…
– Ты уезжаешь? Надолго?
– Навсегда. И больше мне не задавай вопросов. А слушай, что я скажу. – И он стал говорить, будто диктуя в классе: – Не допускай к себе близко Шитикова из «Саламандры», провизора Мерцаева и приказчика Козлова из магазина Куропаткина. Да хранит тебя бог. О моём отъезде ты ничего не слышал от меня. Так лучше для нас обоих. Прости меня и за то, в чём я не виновен перед тобой, но мог бы быть виновным….
Последние слова были произнесены с такой слезливой сентиментальностью, что Всесвятский на минуту поверил в свою искренность и своё благородство. И ему показалось, что этому благородству, а не чему-то другому, обязан Киршбаум, оставаясь на свободе.
В этот день Антонин Всесвятский покинул Мильву. Искать его начали только спустя неделю.
Лови ветра в поле.
Об исчезнувшем Всесвятском в кружке Комарова говорили как о незаурядном революционере, бежавшем с каторги и скрывавшемся в Мильве. Пристав Вишневецкий хотя и молчал, но, кажется, был такого же мнения.
Этими строками начинался роман в стихах, ещё не получивший названия. Его автор, уединившись на дальней пасеке, не был уверен, что главный герой романа будет называться Маврикием. Он придумает другое имя, но пока оно не находится. Ничего, найдётся, когда напишется всё, а теперь с черновых листков нужно переписать в тетрадь те строки, которые уже сочинились. И Маврикий переписывал:
Переписав, а затем перечитав эти строки, сочинитель радовался, что у него уже начало получаться не хуже, а местами лучше, чем у Александра Сергеевича, которого он полюбил во втором классе гимназии окончательно и на всю жизнь.
Теперь нужно найти в ворохе бумаг листок о ферме «мон-пер». Вот он:
Здорово! И главное, французские слова тоже есть. Без них какой же роман в стихах! Не зря у него нынче четвёрка по французскому языку. Теперь нужно дописать что-то ещё о полях, о лесах, о том, как герой романа, взмылив коня, появляется на мельнице, которая может быть и не мельницей, а старинным замком. А потом сразу переходить к этому листку:
Маврикий опять перечитывает переписанные строки. Ему не верится, что это он сам мог написать такие стихи, которые заставляют даже его утирать слёзы, а уж она-то поймёт и оценит, как жестоко было с её стороны обращать внимание только на рост и на голос. А что рост? Какую роль он играет? Пушкин тоже был маленького роста.
Дальше, дальше… Его, наверно, ждут уже к обеду. Пусть ждут. Ему не до похлёбок. В нём горит огонь возмездия. Он ему бросает вызов.
Не торопись, рука. Не искривляйтесь, строки. Разве ты забыл, что служенье муз не терпит суеты? Пишитесь же ровнее, строки:
