В конце песни нахальный царь, имя которого было теперь у всех на устах, получал по заслугам. И это очень радовало мальчишек. Радовало и Маврика. Спустя ещё день из Казани пришли самые свежие газеты. От Елабуги до Казани триста тридцать вёрст речного пути. Елабуга живёт вчерашними новостями. Новости подтверждали, что война будет короткой, что неприятель будет отомщён. Воинственные мужские кличи раздавались и ночью, но вскоре вплелись плачущие, причитающие женские голоса.
Началась всеобщая мобилизация.
– Не забрали бы на войну Герасима Петровича, – сказала за обедом тётя Катя и тут же успокоила себя: – Наверно, таких, как он, не будут брать.
И Маврик думал так же. Какой же может быть солдат из его второго отца, когда он ходит в накидке с бронзовой цепочкой и бронзовыми головами львов? Артемия Гавриловича Кулёмина тоже не могут мобилизовать. Он же в оружейном цехе, а ружья будут нужны.
На пристанях стоял рёв. Плакали и гармошки, делая вид, что они играют весёлое. Наступил какой-то сплошной Екатеринин день летом. Мобилизованных отправляли на баржах. Это дешевле и удобнее, чем на пароходах. Гнали в Казань и пешим строем. Особенно из деревень.
Война с первых же дней коснулась всех. По-разному, но всех. И если в первые дни она была как гром среди ясного неба, то уже на вторую неделю с ней примирились, как с чем-то неотвратимым и не зависящим от того, кто бы и как бы в Елабуге к ней не относился. Изменить ничего было нельзя. И даже сам царь не мог бы сейчас заставить замолчать пушки, начавшие смертельную огневую перебранку. В войну вступили Франция и Англия.
Пожар разгорался нарастающе и неугасимо, но его пламя было далеко от Елабуги. За Московй, за Смоленском, за Варшавой. Поэтому Иван Прохорович сказал:
– Молиться о даровании скорой победы надобно, а уху съесть на бережке тоже следует…
На берегу весёлой речки Тоймы состоялся пикник. Съехались главным образом лошадники – друзья Ивана Прохоровича. Маврик и его тётка поехали с Валентиной Ивановной, а сам хозяин на Чародее, запряжённом в лёгкую, похожую на беговую тележку. Нужно было промять коня.
Сначала было всё хорошо. Разостлали ковры, постелили скатерти, развели костёр. Кучера занялись ухой, а остальные войной. Считали по дням, прикидывали по вёрстам, и выходило, что германского императора Вильгельма и австрийского Франца-Иосифа привезут в Питер на поклон в сентябре и уж никак не позднее Покрова дня.
– Оно конечно, – рассуждал Иван Прохорович, закусывая икоркой выпитую водочку из серебряного пикникового бокальчика, – им, как бывшим царям, приставят слуг-прислуг и, может быть, сохранят при них каких-то там вельмож, баронов, графьёв, а всё же жизнь где-нибудь на вечном поселении будет окаянная. И поделом. Не воюй! Не зарься на чужую землю.
Когда участь императоров была предрешена и их империи разделены между союзниками, а уха доедена, захотелось дать по кружку на лужку. И велено было запрячь лошадей.
Валентина Ивановна не советовала этого делать мужу, но Иван Прохорович её не послушал, и кончилось плохо.
На втором кругу колесо тележки Ивана Прохоровича наскочило на пень, скрытый травой. Тележка перевернулась, Чародей протащил Ивана Прохоровича на вожжах. Кучера еле остановили лошадь.
Ивана Прохоровича отвезли в больницу. Вечером сообщили о переломе трёх рёбер. Валентина Ивановна осталась ночевать в больнице. Утром она сказала Екатерине Матвеевне:
– Надежд мало. – И в голосе Валентины Ивановны, и в выражении её лица не было желания, чтобы надежд на выздоровление старого мужа было больше.
Маврик не произносил скверных слов. Они были у него, но не на языке. И он, глядя на плачущую Валентину Ивановну, назвал её беззвучно злым словом, которым все называли Соскину.
– Ложечкиным не до нас, – сказала Екатерина Матвеевна Маврику, как только они остались одни. – Да и время теперь не для гощений.
Екатерины Матвеевны не было почти весь день. Маврик слонялся по надоевшим ему улицам чужого города, думал о Мильве, об Ильке, о Санчике. Одному даже хорошее мороженое кажется не таким вкусным.
На другой день племянник и его тётка возвращались в Мильву.
Екатерина Матвеевна подолгу просиживала в каюте, не показываясь на палубе. Тягостной была эта поездка. Пароход против течения шёл медленнее. Все говорили только о войне и победе. Опять встретилась баржа с мобилизованными. Её тянул дымивший чёрным дымом буксирный пароход.
Опять на палубе появились пассажиры с платками для приветствия мобилизованных. У одного был даже трёхцветный флаг. Они будут махать барже и выкрикивать воинственные напутствия. Пароход опять даст, поравнявшись с баржей, короткие вдохновляющие свистки. Помощник капитана обязательно скажет в рупор: «Возвращайтесь с победой».
Пожилая женщина, похожая на учительницу, стоявшая на палубе неподалёку от Маврика, тихо сказала:
– Все ли вернутся они к своим семьям? А если и вернутся, то, может быть, без руки или без ноги. Война только на картинках да в песнях удала…
