Маврик решил рассмотреть мобилизованных. Он приложил к глазам бинокль и стал разглядывать едущих на барже. Это были люди в лаптях, в сапогах, с котомками, с дорожными сундучками, в плохой одежде. Всё равно бросать. Дадут казённую. В бинокль было отлично видно и выражение лиц. Баржа быстро пробегала в поле зрения бинокля, и Маврик вёл его за баржей. И когда он разглядывал сидевших на корме, он увидел так отчётливо два таких близких и знакомых лица, что бинокль выпал из его рук и он закричал:
– Папа! Папочка…
Пронзительный крик услышали находившиеся на палубе и в каютах, окна которых были открыты.
– Папа… Папа… Это я… Это Маврик… Григорий Савельевич!.. Это я…
Но разве из-за шума колёс и воды Герасим Петрович и Григорий Савельевич Киршбаум могли услышать крики Маврика?
Около Маврика столпились женщины. Они спрашивали, что случилось, что произошло. Появилась и Екатерина Матвеевна.
– Маврушенька, что с тобой?
– Мама опять одна! – выкрикнул он. – Ильюшиного папу тоже забрали на войну.
Он мог бы добавить, что на этой же барже везли Павлика Кулёмина, снова отнятого у Жени, так долго ждавшей своё вероломное счастье. Но Павлик сидел за канатами, и его не было видно. Патриотически настроенные пассажиры первого и второго класса бежали по палубе к корме и махали платками, столовыми салфетками и требовали у баржи с мобилизованными скорейшей победы.
Патриотическая взволнованность первых недель войны сменилась недовольством. О войне задумывались и далёкие от политики люди. Санчикова мать, встретившись с Екатериной Матвеевной на улице, говорила: «А чего ради война? За что люди должны складывать свои головы? Зачем простой народ должен терпеть нужду?» Екатерина Матвеевна молчала. Она не знала ответа на эти простые слова, хотя и были всеобъясняющие слова с первого дня войны: «За веру, царя и отечество». Но теперь и эти слова настойчиво требовали объяснения.
Молчаливая, тихая женщина Елена Степановна Кулёмина и та за чаем спросила Екатерину Матвеевну:
– А зачем вере нужно столько крови? Чего не хватало отечеству, Екатерина Матвеевна? Чего? Земли, руды, леса или скота? Зачем понадобилось царю губить свой народ?
Пока немногие могли ответить на этот вопрос.
Анна Семёновна, Кулёмин и Терентий Николаевич Лосев, хотя и с трудом, но справлялись с делами. В Казань по-прежнему отправлялись стереотипы листовок. Нередко Казань заказывала листки, похожие по внешности и обрамлению на патриотические обращения благотворительных комитетов или объявления торговых фирм. Такие листки, начинаясь крупными буквами: «За веру, царя и отечество» или: «Дешёвая распродажа!», – продолжались обычным шрифтом, рассказывая правду о войне.
Любовь Матвеевна Непрелова всё ещё верила, что, проснувшись однажды, услышит, что война кончилась. А она и не думала заканчиваться. Минула осень, пришла зима, наступал 1915 год.
– Тебе, Маврикий, как мужчине, первому произносить тост, – сказала мать тринадцатилетнему сыну.
Тост был кратким:
– Пусть кончится война в этом году.
– Пусть кончится она к весне, – поправила, вздыхая, мать, не очень веря, что это возможно.
Ильюша тоже оказался единственным мужчиной в семье, и это понимала даже Фаня. Григорий Савельевич был контужен. Его перевели с передовой в военную прифронтовую типографию. Анна Семёновна с трудом содержала семью. Ильюша частенько приходил обедать к Екатерине Матвеевне. Якобы за компанию с Мавриком. На самом же деле Иль, как он говорил сам, обладал аппетитом значительно большим, чем бывало на столе еды. Фаня тоже под благовидным предлогом, что Лерочка невыносимо одинока, по нескольку дней подряд жила у Тихомировых. Фаню любили там, хотя и не хотели, чтобы она, так рано, так ослепительно расцветающая красавица, помешала Викторину закончить образование. Он в каждом письме спрашивал бабушку о Фане.
– Если суждено, – говорила внучке Лере Варвара Николаевна, – то я никогда не стану на их пути.
Главенствовали в Мильве, и были на виду, и жили в достатке люди, подобные тем пассажирам верхней палубы парохода, которые махали мобилизованным платками и салфетками, требуя победы. Махали салфетками, чокались рюмками, поражали противника словесными канонадами и мильвенские патриоты. Комаровы. Шульгины. Мерцаевы. Чураковы. Не говоря уже о высшем круге, собиравшемся в доме Турчанино-Турчаковского. Деятельные и бездельничающие дамы устраивали в пользу раненых лотереи, довольно весёлые вечера, балы-маскарады.
В корону на спине горбатого медведя, как в корзину, были воткнуты союзные флаги с центральным из них трёхцветным флагом Российской империи. Это было весьма многозначительно. И доктор Комаров сказал по этому поводу спич:
– Господа! Медведь – это не только фабричная марка завода и герб Пермской губернии, в нём хочется мне видеть гораздо большее… Это русская сила. Пусть в некотором роде дикая, лесная и, даже позволю себе, звериная сила… Она идёт напролом и, сокрушая всё на своём пути, проносит победные знамёна…
