Невольный свидетель происходящего, Маврик молча носит в себе стыд за отчима и за Сидора Петровича. В спешной покупке и торопливом обживании тихомировской мельницы было что-то неприличное. И особенно неприглядна была суетливость захватывания дядей Сидором не купленных им вещей, не принадлежащего ему имущества, вроде брошенных Всеволодом Владимировичем хомутов, дуг, кадочек, старой мебели, чугунов, ржавого шомпольного ружья, бельевой корзины, рваной сети, охотничьих лыж, стожка прошлогоднего сена, шарабана со сломанными рессорами, линялого байкового одеяла и прочего из разряда негодных вещей. Все они рассматривались, оценивались и прятались. «Вдруг да енерал спохватится и спросит: а где мои старинные енеральские сапоги?..» И это так походило на мышиную возню, на бессмысленное растаскивание по норам и того, что никому не могло пригодиться.
Старый осёл Бяшка тоже пошёл в придачу вместе с даровым имуществом. Сидор Петрович долго думал, как поступить с ослом. Держать просто так, как он жил у Тихомировых, было невозможно. Это противоречило всему строю мыслей Сидора Петровича. Всё должно давать прибыток. И он продал осла мулле на мясо.
Прощай, Бяша! До тебя ли теперь…
Отчим Маврикия беспокоился о скорейшем пуске мельницы, чтобы она давала гарнцы зерна за помол. Его волновал и луг, который никогда не косили Тихомировы, оставляя траву для любования ею, для сохранения полевых цветов и полевой клубники. Какие могут быть тут цветы, когда луг должен дать два добрых стога сена. И если продать это сено поближе к весне, то можно взять за него и вдвое.
Мельница и луг – это ещё что. Герасима Петровича беспокоили дикие утки, гнездившиеся в камышах тихомировского пруда. Он внушал непонятливому пасынку:
– И утята теперь тоже наши. Они хотя и дикие, а вывелись на моём… на нашем, – поправился он, – пруду. И так жаль, что из-за распроклятой войны осенью я не сумею их подстрелить и они улетят… А то и хуже. Забредёт сюда кто-то чужой и перестреляет наших уток…
Маврик молчит и думает, что на свете нет силы, которая может расколдовать людей, которые стали мышами…
Не всё можно было сказать и самым близким друзьям. И только тётя Катя, единственная тётя Катя может понять его. Он снова стал часто бывать у тётки в Замильвье. Она просила не обращать внимания на странности отчима и обещала поехать с ним в Верхотурье.
Это неизвестное Верхотурье, куда они поедут неизвестно зачем – не то на богомолье в монастырь, не то полюбоваться красотами старого города и Урала, – занимало воображение Маврика.
В самом деле, скорей бы уж уехать в это Верхотурье, за Уральский хребет, в Азию, чтобы не видеть, что делается здесь и не осуждать…
Прежде Маврику казалось, что Азия где-то там, далеко, а она, оказывается, совсем рядом. Несколько часов езды на поезде, и ты в Азии. Пермская губерния – европейско-азиатская. Об этом он знает из учебника географии. Но учебник – это одно. Это карта. А увидеть своими глазами, ступить на землю Азии своими ногами – это совсем другое.
По приезде в Пермь Екатерина Матвеевна хотела побывать с племянником в памятных местах. Но поезд отходит через два часа, а следующий пойдёт только завтра. Посоветовавшись, они решили побывать в городе на обратном пути. Билеты куплены. На станции Гороблагодатская у них будет пересадка на Верхотурье. А теперь остаётся более часа, и можно сходить хотя бы в Козий загон, купить по старой памяти маленький пятикопеечный фунтик жареного миндаля, вафлю трубочкой, хотя это теперь и не так интересно. Куда интереснее побывать там, где давным-давно и совсем недавно два маленьких мальчика – Ильюша и Маврик – играли в козла и загонщика. Жива ли та скамейка, где сидела и любовалась ими тётя Катя?
Знакомые и родные места во все годы жизни зовут к себе человека. Какая-то мелочь, деталь, скамья, калитка, камень или что-то самое неожиданное вдруг возвращает в прошлое, и оно, переживаясь, воскресает хотя бы на минуту.
Подымаясь в гору от вокзала Пермь-1, Маврикий Толлин на исходе своих тринадцати лет шёл довольно солидно под руку со своей тёткой, разглядывая встречных, среди которых так много попадалось прапорщиков. Этот первый офицерский чин военного времени давался всякому, кто был способен окончить краткосрочную школу прапорщиков, и теперь их, щеголявших золотыми погонами с одной звёздочкой, встречалось чуть ли не более, чем безруких, безногих калек в солдатских шинелях.
