Маринелла подслушивала их разговоры и насмешливо качала головой. Змеючесть уступила место безжалостному подтруниванию над сестрами: она была уверена, что им ни за что не удастся за несколько недель собрать деньги на курсы английского. Но она ошиблась. Меньше чем за месяц Патриция и Лавиния накопили пятьсот тысяч лир. Они работали на двоих по двадцать с лишним часов в день: Лавиния брала по две смены в кинотеатре, уходила в два часа дня и возвращалась в час ночи; Патриция уходила к нотариусу в семь утра и оставалась на работе до восьми. Она никогда не была такой худой, как в мае 1983 года, – едва пятьдесят килограммов веса, острые локти, колени, выпирающие ключицы, – и стоило ей сделать лишнее усилие, например забросить простыни на бельевую веревку или побежать за автобусом, как у нее начинала кружиться голова и она рисковала потерять сознание. Встречи с Козимо Пассалаквой становились все более редкими: по вечерам у Патриции просто не было сил на то, чтобы красиво одеться и дойти до бара. Она предпочитала оставаться дома, ухаживала за растениями или читала за столом, но чаще всего падала замертво и засыпала.
Итак, задаток за курсы английского в Манчестере был внесен в срок. Благодаря этому успеху, основанному на безошибочном математическом расчете, ради которого Патриция и Лавиния на время пожертвовали собственными жизнями, поездка Маринеллы начала становиться реальностью. Не в последнюю очередь потому, что задаток – это было указано в нескольких местах на бланке для регистрации – не подлежал возврату. Однажды воскресным утром, перед началом смены, Лавиния позвала Маринеллу посмотреть макинтош в витрине магазина на улице Руджеро Сеттимо: по ее словам, он идеально подходил для дождливой погоды, да и стоил не так уж дорого. Она расстроилась, когда Маринелла напомнила, что после пятисот тысяч нужно собрать еще полтора миллиона.
– Умеешь же ты испортить настроение. С этой суммой мы разберемся позже. А пока главное – не пропустить срок приема заявок, так?
Так или не так, но, видя энтузиазм Лавинии и самопожертвование Патриции, Маринелла мало-помалу решилась ехать. Она рассказала о Манчестере подругам и Лучано. Таня и Розария уже принялись составлять список актеров и музыкантов, которых она должна разыскать в Лондоне, хотя Маринелла объяснила им, что Саймон Ле Бон ее там не ждет. Лучано, напротив, отреагировал чересчур практично.
– Но смогут ли твои сестры собрать эту сумму? Ладно пятьсот тысяч, но остальное? И когда ты окажешься там, тебе понадобятся деньги на жизнь.
Маринелле впервые пришлось посмотреть правде в глаза.
– Я знаю. Мы с сестрами думаем об этом, мы же не тупые.
Она грубила, потому что не хотела показаться глупой, особенно Лучано. Но он первым заговорил о том, что пугало и ее саму: пятьсот тысяч лир пропадут даром, ведь задаток не возвращается, но ни в какой Манчестер она не поедет.
Второй раз горькая правда настигла Маринеллу в полдень, когда она повторяла Леопарди, – поговаривали, что в этом году выпускное сочинение будет по нему. Она сидела голодная и подавленная – Лавиния не успела купить продукты и на кухне имелся только сморщенный нектарин, – когда в дверь позвонили. На пороге стоял человек, которого она точно не ожидала увидеть, – Козимо Пассалаква.
– Привет, Марине. Можно войти?
Козимо был из тех, кто все еще слушал Inti-Illimani[86] и, хмурясь, читал L'Unità; Маринелла была уверена, что морщины у него на лбу уже не разгладятся. Конечно, этому способствовал и преклонный возраст. Козимо никогда не казался ей молодым, но в этот жаркий день он выглядел еще более подавленным и потрепанным, чем обычно.
– Патриции нет дома, – сказала она.
Не ее – и вовсе не его – вина в том, что Маринелла испытывала к нему инстинктивную, первобытную неприязнь, как собака к кошке.
– Я знаю, что ее нет, – ответил гость. – Я хотел поговорить с тобой. Позволишь?
Помимо прочего, Козимо Пассалаква всегда придерживался формального, вежливого стиля общения, который действовал Маринелле на нервы. «Если позволишь». «Если не возражаешь». «Пожалуйста». «Будь так любезна». Однако Маринелла не могла скрыть своего любопытства – она не могла придумать ни одной причины, по которой парень Патриции мог захотеть с ней поговорить.
– Ладно, заходи. Я занималась.
Козимо указал на стол в гостиной, заваленный книгами по литературе, и в его темной бороде мелькнуло подобие улыбки.
– У тебя в этом году выпускной экзамен.
– Очень скоро. И мне еще много чего надо выучить.
Козимо понял намек.
– Я не задержу тебя надолго.
Он без приглашения сел в кресло, откинулся на спинку и вытянул ноги. Потом достал из кармана рубашки – Маринелла только сейчас заметила, как он оттопыривался, – синюю бархатную коробочку и положил на стол перед девушкой.
– И что это?
Козимо кивнул:
– Открой, пожалуйста.
Сердито вздохнув, Маринелла подняла красивую гладкую крышку. Внутри на блестящем атласе сверкало кольцо из белого золота с маленьким, но ослепительным бриллиантом.
– Тебе нравится? – спросил Козимо.
