К Рождеству зрение все еще не вернулось к Сельме. Теперь Роза испытывала отчаяние, только когда дочь натыкалась на косяк или проливала суп на одежду. Фернандо, не зная покоя, объезжал книжные лавки; нередко он покупал книги, которые ему было слишком сложно читать, а Сельме – слушать. Правду сказать, ей надоело сидеть сложа руки. Больше всего, если не считать цвета предметов, ей не хватало вышивки. Однажды она попыталась снова взяться за пяльцы, но, продев нить в иглу и закрепив ткань на деревянном круге, даже не смогла определить границы рамки.
– Ничего не поделаешь, – сказала она, отдавая шитье Фернандо.
Ночью, лежа в своей постели, Сельма плакала в подушку: из всех занятий, которые ей нравились в этом мире, ни одному нельзя было предаваться без помощи глаз.
Однажды в январскую субботу – о том, что это суббота, ей сказал Нандо, собираясь в деревню за артишоками, – пришел Донато. Дни стояли холодные, но, если накинуть на плечи большую шерстяную шаль, еще можно было провести несколько часов на заднем дворе, греясь в лучах утреннего солнца. Сельма сразу поняла, что брат не один.
– Это Селеста, она пришла познакомиться с тобой.
Сельма теперь редко принимала гостей. Рина, Анджолина и другие девушки больше не спрашивали о ней у матери, а Нена, когда приходила, не знала, что сказать, и старалась поскорее уйти. Поэтому в то утро от одного только молчаливого присутствия человека, который не был ее матерью, братом или врачом, у Сельмы сжалось сердце. Сначала она подумала, как, должно быть, выглядит теперь, когда перестала выходить в люди, – косы распущены, шаль лежит как попало. И сразу затем – как выглядит Селеста: по шелесту, сопровождавшему движения гостьи, Сельма поняла, что на той юбка до щиколоток; по теплу ее тела – что та хорошо укуталась, прикрыв руки, горло и шею, как и подобает в холодный день. От незнакомки пахло сеном – значит, она приехала на телеге, – но, когда девушка приблизилась, других запахов Сельма не ощутила.
– Рада познакомиться с вами, Сельма. Меня зовут Селеста. Я из той же семинарии, что и ваш брат. Донато так много рассказывал мне о вас.
Сельма слушала Селесту, пытаясь представить тело, в котором обитает этот высокий голос, возникший перед ее закрытыми глазами. Девушка была всего на пару лет старше ее; позже Селеста сказала, что в апреле ей исполнится восемнадцать и только тогда она принесет вечные обеты[5]. Сельма считала, что странный в их семье Фернандо, постоянно ищущий для нее книги, но и Донато не отставал: он привел ей монашку.
– Вообще-то я послушница, – поправила ее Селеста с улыбкой, которую Сельма могла только слышать.
Не то чтобы она придиралась к мелочам – Селеста объяснила, что мать настоятельница и отец Саверио разрешили ей покинуть монастырь именно потому, что она была послушницей. Короче говоря, если сестре будет угодно, заявил Донато, Селеста будет приходить к ней по вторникам и субботам.
– А зачем? – спросила Сельма.
Донато ответил за послушницу, избавив ту от смущения.
– Селеста – очень хорошая вышивальщица. Ты можешь заниматься с ней, вроде как с учительницей.
– Я не могу вышивать, я же не вижу, – возразила Сельма.
Но Селеста все равно попросила ее попытаться.
– Не говорите так, Сельма. Можно учиться многому и разными способами. Поверьте, проколов палец дважды, вы больше никогда его не проколете.
Но Сельма исколола себе все десять пальцев, да так, что Селеста пообещала в следующий раз принести свою коллекцию наперстков, хотя и уточнила, что разрешит носить их, только пока Сельма не привыкнет.
В ту первую субботу Сельма до самого обеда просидела в компании Селесты. Они почти не разговаривали, но сразу же прониклись симпатией друг к другу, а именно это и требовалось, чтобы Сельма смогла проложить хотя бы две строчки. Она даже попросила не обращаться к ней на «вы»: мать всегда говорила, что женщинам лучше доверять друг другу.
– Я не против, – ответила Селеста. – Мы все будем молодыми, когда окажемся на небесах, и там никто не будет обращаться к другим на «вы».
Эта мысль заставила Сельму улыбнуться, но теперь она не знала, как правильно называть Селесту – сестрой или матерью; та ответила, что может зваться своим именем, пока не станет монахиней, а потом ей придется его сменить.
– И какое же имя ты выберешь? – спросила Сельма.
– Я хотела назваться Марией – так звали Богоматерь и мою мать, – но сестер с таким именем уже слишком много. Поэтому я возьму имя Агата.
«Это имя совсем не такое красивое, как Селеста», – подумала Сельма. Но не сказала об этом из вежливости. Роза предложила Селесте задержаться и перекусить, но послушница поспешила распрощаться: ей нужно было вернуться в монастырь Святой Анастасии с подводой, которая поедет в два часа, иначе она пропустит дневные благотворительные мероприятия.
Узнав об этом визите, Фернандо, с которым никто не удосужился посоветоваться, принялся задавать вопросы. Эта монахиня – такая же пиявка, как приходской священник, или ей можно доверять? Сельме лучше с монахиней или с родным братом?
– Когда она придет в следующий раз, мне уйти?
