Это значило, что пора прекратить ее мучить и убраться с глаз долой. Но с мамушкой Патриции было весело. У нее всегда было чему поучиться, и каждый раз, когда она прибегала на кухню, Роза показывала ей, как обращаться с новым ножом. У бабушки была целая коллекция ножей – подарок знакомых, приехавших из Испании после войны: они прятались от призыва в Толедо, но при первой же возможности вернулись в родную деревню. Патриции больше всего нравился один нож с узким лезвием и острым кончиком. Роза говорила ей, что ножи похожи на слова.
– Может, они не всегда нужны, но главное, чтобы оказались под рукой, когда потребуются.
Когда Патриция наблюдала, как мамушка готовит, стоя у кастрюли в облаке дыма и пара, та казалась ей настоящей ведьмой. А однажды в харчевне какой-то мужчина заявил, что Роза наложила на него заклятье и он не перестает думать о ней ни днем ни ночью. Патриция рассказала об этом бабушке, а та посоветовала не слушать глупости, которые говорят мужчины, и сказала, что харчевня – не место для маленьких девочек.
– Но когда мама была такой, как я, она все время была тут.
– Твоя мать, в отличие от тебя, мало говорила и много работала. И хватит, заболтала меня вконец. Брысь отсюда!
Не сосчитать, сколько подзатыльников Патриция получила от Розы за то, что лезла туда, куда не следовало. И каждый раз дядя Фернандо находил ее на заднем дворике – она угрюмо сидела на ступеньках, опираясь локтями на колени.
– Что, опять тебе хвост накрутили?
И, даже не дожидаясь ответа, каким-то образом всегда умудрялся рассмешить ее.
У дяди Фернандо был черный мотороллер, и Сельма разрешила дочери на нем кататься – лишь бы мамушка не знала. Фернандо возил Патрицию в Санта-Анастасию собирать шелковицу, в Сан-Бенедетто – смотреть фейерверк и в Сан-Квирино, где на площади показывали кукольный спектакль. Из всего перечисленного ее сестра Лавиния ездила только смотреть на кукол: фейерверки ее пугали, а от шелковицы у нее чернели зубы. Спектакли Лавиния тоже любила, только вот Патриции не нравилось смотреть их с ней. Сестра постоянно цеплялась за нее и во всем ей подражала, но была маленькой и неуклюжей; там, где Патриция перебиралась через ветки и ручьи, Лавиния царапала коленки и падала в воду, а вылезала мокрая с головы до ног. А если Патриция сердилась и говорила, что сестра и шагу не может ступить, чтобы не вляпаться в неприятности, Лавиния с плачем убегала к маме и бабушке.
– Будь умницей, Патри, твоя сестра младше, и ты должна быть к ней внимательна, – говорила Сельма.
– А если она поранится, я тебе всыплю, – добавляла мамушка.
Вот так Патриция получала и за себя, и за Лавинию. Когда Сельма брала с собой обеих дочерей, то всегда держала их за руки и одевала похоже: Патрицию в красное, Лавинию в голубое. А поскольку одна была худенькой и черноволосой, а другая – пухленькой и белокурой, обе выглядели как куколки.
– Ну разве мы должны всегда одеваться одинаково, мам? Это же курам на смех, – протестовала Патриция.
– Почему бы и нет, вы же сестры. Так принято.
Когда они отправлялись куда-нибудь втроем, дядя Фернандо брал не мотороллер, а телегу, которая Патриции нравилась куда меньше, потому что ехала медленно и воняла лошадиным навозом.
– Не куксись, – утешал ее Фернандо, – через несколько лет уже не будет ни лошадей, ни телег.
Именно дядя Фернандо приносил домой все новое. Он заменил масляные лампы на электрические в обоих домах и в харчевне. Установил на заднем дворике водяной насос, и теперь не нужно было идти к ручью, чтобы помыться. Летом 1961 года он подарил Сельме изящную швейную машинку – черную, блестящую, закрепленную на специальном деревянном столике, по краю которого была нарисована лоза с розами. Сельма умела пользоваться машинкой еще с тех времен, когда работала у Пряхи, но та машинка была громоздкой и сложной в обращении, и Сельма сразу ее возненавидела. А машинка дяди Фернандо была не такой большой и не такой уродливой, как те, на которых Сельма работала у старой портнихи; напротив, она оказалась настолько изящной, что ею, казалось, могла бы пользоваться даже Патриция. Девочка повернула железное колесо, и игла длиной в палец начала подниматься и опускаться над столом. Бабушка тут же оттолкнула внучку от машинки.
– Это тебе не игрушка. Видишь, какая большая игла? Если проткнешь палец, нам придется отрезать его и бросить в ручей рыбам.
– Если хочешь научиться работать на ней, я научу, Патри. Но только под моим присмотром. Не трогай машинку без меня, – сказала Сельма.
– Хорошо, – ответила Патриция.
– И за сестрой присматривай.
Лавиния спряталась за спину бабушки.
– Я не буду ее трогать. Я же не хочу, чтобы вы отрезали мне палец.
Остаток лета Патриция провела, осваивая «Зингер» – это слово было написано витиеватыми золотыми буквами на боку швейной машинки, – и к сентябрю Сельма разрешила ей самой подшивать штаны.
