Себастьяно Кваранта говорил так с ней в далеком детстве, в тот раз, когда он уже перебрался через ручей, а Сельма стояла на белых камнях, не решаясь перепрыгнуть на ту сторону. Тогда отец протянул ей руки, подзывая к себе. Но Сельма испугалась бурного потока и полдня проторчала на камнях, скованная ужасом, не в силах идти вперед или повернуть назад. Стемнело. Вечером, когда они наконец вернулись домой, Роза рассердилась на них обоих, сказала, что они заставляют ее волноваться, что безрассудно находиться в лесу в такое время, что на них могут напасть дикие звери.
– Единственный зверь – это страх перед всем на свете, который гложет нашу дочь, – смеясь, возразил Себастьяно.
– Я не боюсь всего на свете, я боюсь упасть в воду.
Сейчас, в отличие от прошлого раза, Сельма не произнесла эти слова вслух. Но Себастьяно все равно их услышал.
– И все же нельзя оставаться посередине ручья. Так что или иди сюда, или ложись вон на тот камень. Ну?
– Ты иди, я приду попозже.
Как и много лет назад, Сельма пыталась убедить отца, что не умирает от страха. Но он всегда все знал. И когда он смотрел на нее, было невозможно ему соврать. Лучше было бы сказать, что да, она боится, но ведь ничего не боится только дурак или сумасшедший.
Роза вышла во двор, держа на руках Патрицию, которая сосала свои пальчики, бодрая как никогда. Из уст ребенка вырвался радостный крик, обращенный к Себастьяно Кваранте, который тут же развеялся по ветру.
– Возьми-ка свою дочь. Мне нужно перелить вино, я не могу сидеть с ней весь день.
Не дожидаясь ответа, Роза сунула Патрицию в руки Сельме. И теперь девочка смотрела точно на то место, где мгновение назад был Себастьяно.
– Ты тоже его видела? – спросила Сельма.
Патриция, потянувшись к матери, снова захихикала, потом пухлой ручкой схватила выбившуюся из ее косы прядь волос.
– Ай! Ладно, побудь тут. Только не плачь.
Сельма откинулась на спинку кресла, Патриция положила свою черноволосую головку ей на живот и пыталась ловить листья, кружившиеся в воздухе.
Себастьяно Кваранта больше не приходил к Сельме. Зато в ноябре явилась с визитом Пряха. Она хотела сделать подарок по случаю рождения ребенка, тем более после того, как ей сказали, что Сельма заболела: самая суровая швея в четырех деревнях любила Сельму, хотя никогда не призналась бы в этом. Сама она слишком недолго пробыла дочерью, а стать матерью ей было некогда. Однажды днем, когда Сельма чувствовала себя просто замечательно и укачивала Патрицию, лежавшую рядом в кроватке, которую соорудил Фернандо, Пряха вошла во двор, нагруженная корзинами. Она с любопытством наклонилась, разглядывая малышку, но прежде поставила корзины рядом с Сельмой, словно это были подарки. В корзинах оказалась груда жакетов, юбок и прочих вещей, которые нужно было починить.
– Я принесла тебе работу. Твои подруги такие копуши, что мне быстрее приехать сюда из Сан-Бенедетто, принести тебе эти вещи и забрать починенное в срок.
Это была неправда, в тот раз Пряха не торопилась. Она привезла Сельме только старые вещи, забытые в мастерской, за которыми так никто и не пришел. Решила, что Сельма повеселеет, если найдет чем занять руки; а если ее гложет тревога, как бывает с каждой женщиной, насколько было известно Пряхе, то работа – хорошее средство от всех волнений. Сельма так обрадовалась подарку, что разбудила Патрицию, вытащила ее из кроватки и передала Пряхе. К этому времени она уже умела брать дочь на руки, укладывать спать и кормить давлеными фруктами и молоком, которое кормилица сцеживала в бутылочки.
– Что мне делать? Я не хочу, чтобы она расплакалась.
Настал тот день, когда Пряха спрашивала у Сельмы, как следует поступить. Она держала Патрицию неловко, словно это был рулон ткани для штор, а не живой ребенок.
– Я тоже толком не знаю. Но Патриция храбрая, она жалуется, только если есть причина. Из-за вас она плакать не станет.
И правда, Патриция смотрела Пряхе прямо в лицо, пока та держала ее на руках; хотя ее только что разбудили, взгляд у нее был отнюдь не сонный, и она ни разу не захныкала, чему портниха сдержанно порадовалась.
Так постепенно, не спеша, Сельма начала любить свою дочь. И с этого момента все пошло на лад. Санти Маравилья, когда жена пришла в себя, помог Фернандо разровнять землю, чтобы расширить дворик за харчевней; тот не стал таким просторным, как прежде, но там удалось поставить не только кресло Сельмы, две корзины для шитья и колыбель Патриции, но и стол из орехового дерева, за который могли сесть десять человек. Однако Санти редко проводил время во дворике. Утром и днем он предпочитал болтаться у входа в харчевню, выпивать и играть в карты; порой он отправлялся на попутной телеге в Сан-Бенедетто, а в другие дни и вовсе никто не знал, где его носит.
