На экране поднялся занавес, и на сцену вышли крохотные фигурки – двадцать мужчин и двадцать женщин, одетых в блестящие костюмы, каких Патриция не видела даже в журналах Сельмы. Затем танцоры покинули сцену, а на их месте из ниоткуда появились две женщины. Близняшки, светловолосые и очень красивые. На них были не платья, а что-то вроде серебристых облегающих кальсон; выше талии был лиф, как у принцесс, а ниже – только шлейф. На головах у обеих колыхались плюмажи. Ноги, очень длинные, в черных чулках, рассекали воздух под звуки веселой песни. Все, не только дядя Фернандо, разинули рты. Патриция никогда не видела, чтобы женщины так одевались – или скорее раздевались. Ее дядя был словно околдован.
Дома дядя Фернандо рассказывал всем о том, как живут люди в долине, об автомобилях, похожих на мышей, о стиральной машинке, но в основном – о близняшках Кесслер[9]. Патриция помогала ему объяснять, вмешиваясь, когда он что-то пропускал или, наоборот, слишком увлекался и забывал важные детали. Например, именно она подробно объяснила Сельме, как были одеты две женщины в телевизоре.
– Да какое мне дело до всех этих непотребств! – воскликнула Роза и заявила, что у нее уже есть радио.
Лавиния же, напротив, требовала, чтобы Патриция снова и снова рассказывала ей о телевизоре. Но хуже всех эти рассказы принял Санти Маравилья: он разве затем отослал их в долину, чтобы они вернулись хвастаться увиденным?
Несколько вечеров спустя, когда они ужинали куриным бульоном, Санти повернулся к Патриции, которая с шумом хлебала через край тарелки.
– Долго еще будет продолжаться этот концерт?
Она перестала есть. Но отец все равно был недоволен.
– Ты этому научилась в долине со своим дядей? Это показывают по телевизору? Или только в моем доме ты ведешь себя как дикарка?
Патриция, разозлившись, принялась хлебать еще громче. Пощечина не заставила себя ждать, и девочка облилась горячим бульоном. Сельма тут же вскочила и бросилась к дочери.
– Ты не обожглась?
– Да вовсе она не обожглась. Здесь холодина, пусть скажет мне спасибо, ей сейчас лучше, чем всем нам. Кстати, раз уж ты согрелась, сходи в погреб и принеси мне хорошего вина.
В этот вечер затевать спор не стоило. Патриция и сама прекрасно видела, как отец взвинчен и как мало ему нужно, чтобы сорваться. Но она не могла смириться с тем, что последнее слово всегда остается за ним. Внизу, в долине, девочки одевались как хотели, смотрели телевизор и гуляли сами по себе. А она должна вечно всем подчиняться и таскаться за этим несчастным вином. Поэтому Патриция скрестила руки и откинулась на спинку стула, глядя отцу прямо в глаза.
– Нет, не пойду.
Санти перегнулся через стол.
– Не расслышал. Что ты сказала?
– Я сказала, что не пойду. Сам иди и принеси свое чертово хорошее вино!
За столом все перестали есть.
Лавиния переводила взгляд с Патриции на Санти, потом на Сельму и снова на Патрицию. Даже она, самая младшая в семье, понимала, что вечер закончится плохо. Сельма бросила на Патрицию самый суровый взгляд, на какой была способна.
– Патри, извинись перед отцом и немедленно сделай то, что он тебе сказал.
– Не лезь. Я разговариваю со своей дочерью.
Услышав это, Сельма села обратно. Ее грудь вздымалась и опускалась. А Патриция под пристальным взглядом отцовских глаз цвета льда уже не ощущала тепла от вылившегося на платье бульона и чувствовала лишь, как стынет в жилах кровь. На сей раз она влипла по-крупному. Поэтому она вскочила на ноги:
– Папа, прости. Я пойду принесу вина.
– Сядь. Я не разрешал тебе вставать.
Патриция села, сжав за спиной кулаки.
– Теперь можешь говорить. И скажи мне то, что должна сказать.
– Папа, прости за эту выходку.
Сельма взволнованно дышала, Лавиния затаилась, а Патриция не сводила глаз с отца. Наконец тот улыбнулся.
– Хорошо. Поцелуй меня.
Патриция подошла, чтобы поцеловать светлую бороду Санти. Сельма улыбнулась, а Лавиния вновь принялась за еду, и ее сестра подумала, что все сделала правильно. Но тут Санти встал из-за стола.
– Надевай пальто и пойдем со мной.
– Куда вы? – спросила Сельма с тревогой.
– Я же сказал – не лезь.
В толстом шерстяном пальто, шарфе и шапке Патриция вышла во двор следом за отцом, который накинул на плечи куртку из овчины. Санти подтолкнул дочь к погребу. Протянул ей большой кувшин. И остановился на верхней ступеньке лестницы.
– Налей доверху хорошего вина и принеси мне.
Патриция поняла, что на этот раз нужно немедленно подчиниться, и быстро спустилась в погреб. Открыла кран на большой бочке и, когда кувшин наполнился до краев, поднялась обратно. Передала вино отцу – а тот, не раздумывая, выплеснул все до последней капли на белую гальку двора. И вернул ей пустой кувшин.
– Принеси еще один.
Патриция повторила все сначала: спустилась по лестнице, открыла кран, наполнила кувшин, поднялась обратно. Санти снова выплеснул все содержимое на белые камни. Из его узких губ вырвалось облачко пара:
– Принеси еще один.
Подошла Сельма. Лавиния молча всхлипывала за спиной матери.
– Санти, пожалуйста.
