То, что началось как забава, когда Пряха привезла корзины с тряпьем, превратилось в работу. Теперь все жители деревни приносили Сельме одежду для починки. Поначалу они расплачивались благодарностью, потом появились деньги. Заработок оставался у Санти, и Сельму это устраивало: главное, что он не возражал, когда она в одиночестве ходила возвращать починенные вещи, и не навязывался в сопровождающие, как иные мужья, которые не спускали глаз со своих жен. Сельма снова стала спать в одной постели с Санти, а он снова стал хотеть от нее всего остального. Но у изножья большой кровати теперь стояла колыбель Патриции, которая помогала ей заснуть даже в самые утомительные ночи. Когда обессилевший Санти наконец отваливался и засыпал, Сельма вставала проверить, не проснулась ли дочь. Было достаточно взглянуть на нее, такую тихую и пухленькую, чтобы дыхание снова стало ровным, а сердце перестало скакать в груди.
От такой жизни весной 1952 года Сельма снова забеременела. Но на этот раз все было по-другому. Она знала, что живот вырастет и будет доставлять ей все мыслимые неудобства. Знала, что не стоит спрашивать Сарину Бернабо, кто родится – мальчик или девочка, что в Сан-Ремо-а-Кастеллаццо никогда не было ведьм, предсказывающих будущее. Санти прилюдно гладил живот Сельмы, гордо и торжественно заявлял, что на этот раз точно будет мальчик, она улыбалась и позволяла ему в это верить. Но как-то раз, когда Сельма умывалась у ручья, Роза взглянула на ее живот и сказала:
– Как пить дать девочка.
И хотя она никому не говорила об этом, даже матери, Сельма была уверена, что так оно и есть. Но в глубине души для нее не было разницы, мальчик это или девочка. Ей казалось, что она стала нечувствительной почти к любой боли и даже к некоторым радостям. После трех лет брака она стала равнодушна к своему мужу, и все, что она считала любовью, ее больше не волновало. Не волновало и соблюдение формальностей, которым она научилась в школе, в церкви, у своей матери. Мечты о разноцветных платьях казались ей теперь глупыми, хотя она с удовольствием сшила себе пару новых нарядов цвета мяты. Внутри у нее и в ее внешности словно что-то застыло: она была еще молода, очень молода, но ей казалось, что она живет на этом свете уже очень давно. Злорадство было ей незнакомо, а вот недоверчивость, напротив, стала верной спутницей и мешала жить в том простом мире, в котором она жила когда-то, – зато и не давала расстраиваться, если судьба дарила ей что-то прекрасное, а потом забирала обратно.
Однажды утром, набравшись сил, Сельма попросила Фернандо отвезти ее на телеге к Пряхе, чтобы вернуть вещи, которые – на этот раз по-настоящему – ей принесли в починку три дня назад. К этому времени швея состарилась и стала домоседкой; только что-то поистине важное могло заставить ее выехать из Сан-Бенедетто. Бедняжке не суждено было пережить 1955 год: вскоре она умерла, зимой, никого не предупредив, а через несколько месяцев ее мастерскую занял сосед-мясник и стал хранить там колбасы и сосиски. Но в те дни в портновской мастерской, за вышитыми занавесками, еще шла напряженная работа. Портнихи устроили вокруг Сельмы такую кутерьму, какой не удостаивалась никакая другая женщина. Пряха осмотрела ее с ног до головы, удивляясь тому, что она выглядит крепкой, несмотря на большой срок беременности.
– Ты прекрасна – белокурая, с розовой кожей. Ты похожа на деву Лавинию[8].
Так Сельма и назвала дочь.
Лавиния родилась в декабре и была полной противоположностью Патриции. Белокожая, гладенькая, с золотыми волосами и голубыми глазами.
– Самый красивый ребенок, что родился на земле со времен Господа нашего, – сказала Роза, осенив себя крестным знамением.
Лавинию тоже попытались отнести к кормилице, но малышка имела обыкновение просыпаться ночью, каждые два часа, и кричать резким голосом, как сорока; просыпались остальные младенцы, и в комнате стоял сплошной плач. Поэтому, как только Лавиния научилась сосать из бутылочки, кормилица послала к Сельме, чтобы та пришла и забрала свою крикливую дочь. На случай, если ночью ребенок раскричится так, что начнет задыхаться, она посоветовала дать девочке несколько капель коровьего молока, разведенного в воде, а в остальном положиться на Бога.
Однако Сельме крики Лавинии, возможно, спасли жизнь.
В спальне это продолжалось всего две ночи – две кошмарные ночи, когда Лавиния просыпалась и кричала своим сорочьим голосом, а Патриция присоединялась к сестре и тоже начинала плакать. Санти Маравилья пытался уснуть, накрыв голову подушкой, но не мог сомкнуть глаз. Устав от бессонницы, он обратился к Сельме с предложением:
– Почему бы тебе завтра не переехать к матери на второй этаж харчевни? Ты займешься младшей, а она возьмет другую. Может, тогда мне здесь удастся хоть немного поспать.
