Дядя Фернандо говорил, что пансион Святой Анастасии не для Патриции: она и десяти минут не может усидеть на месте, разве станут монахини с ней возиться?
– Как раз монахини ее и усмирят. А когда она вырастет, то будет нам благодарна, – возразил дядя Донато.
– Чем отправлять ее в ученье к монашкам, оставим ее дома и сами выбьем из нее всю дурь, – предложил Санти.
Позже дядя Донато подошел к Патриции, когда та мыла бабушкины ножи под струей насоса. Он прочистил горло, как обычно делал в церкви, готовясь читать проповедь.
– Слушай меня внимательно, Патри. Навостри ушки, потому что этот разговор не повторится. – Дядин палец, длинный, как карандаш, двигался вверх-вниз у нее перед носом. – Если хочешь и дальше учиться в школе, если тебе нравится идея окончить восемь классов, а то и поступить в гимназию, то выход только один: ты должна поехать в пансион Святой Анастасии.
– Но если я пойду в пансион, то мне придется стать монахиней?
Дядя Донато разразился смехом.
– Монахиней? Ты станешь монахиней, если этого захочет Господь. А если не захочет, то ты просто отправишься в школу-пансион, где научишься хорошо себя вести, получишь знания и станешь благоразумной девушкой. Или ты хочешь всю жизнь оставаться дикаркой?
Патриция, сидя на краю чаши у насоса, смотрела на свои туфли, усеянные каплями воды. Дядя забрал ножи из ее мокрых рук.
– Знаешь, для чего нужна учеба, Патри? Чтобы тебе перестали указывать, что ты должна и чего не должна делать. Когда ты знаешь больше всех, ты и командуешь остальными.
После этих слов Патриция уверилась в том, что ей нужно в пансион Святой Анастасии.
Донато поговорил с матерью настоятельницей, которая руководила отделением для девочек, и добился, чтобы Патрицию приняли в шестой класс, хотя она и была старше соучениц. Сельма сразу же села за швейную машинку и несколько дней только и делала, что шила вещи, которые потребуются Патриции летом и зимой в Санта-Анастасии. Два комплекта с жакетом и юбкой, антрацитового цвета для зимы, светло-серого для лета; гольфы до середины икры, четыре белые рубашки с воротничком в форме сердца, четыре теплые и легкие кофты. Узнав, что Сельма хочет вышить имя Патриции на воротничках, дядя Донато это запретил.
– Форма в пансионе должна быть одинаковой для всех, никаких излишеств. Чтобы не отличаться от бедных.
– А что, мы теперь богатые?
– Мы и не бедные.
Но когда никто не видел, мама все же вышила алой нитью переплетенные буквы П и М внутри каждого жакета.
– Не обращай внимания на то, что говорит твой дядя. Богатая ты или бедная, у тебя есть имя и фамилия, и это правильно, если ты будешь их помнить.
Родители и дядя Фернандо привезли Патрицию в Санта-Анастасию, снова одолжив фургон у Вико. Донато ждал их у входа в монастырь. Санти взъерошил дочери волосы.
– Постарайся стать умнее своей матери, но не такой умной, как твоя бабушка.
Ради такого дела он поцеловал ее в лоб, чего прежде не случалось. Дядя Фернандо донес ее чемодан до ворот монастыря, и после того, как Патриция обняла его на прощание, аромат табака долго не выпускал ее из объятий. Сельме не хотелось плакать в присутствии монахинь, поэтому она быстро приласкала дочь и ушла, но Патриция знала, что мать положила в чемодан запасное белье, три журнала мод, всех ее бумажных кукол, сушеный миндаль, приготовленный Розой, комикс «Маленький шериф» и две вышитые ленточки. Так проявлялись ее чувства к дочери.
В Святой Анастасии ее ждал холодный прием.
Сестра Мария Сервитриче, на чье попечение Донато, едва переступив порог, передал Патрицию, даже не дала ей времени попрощаться с дядей.
– Подойди ко мне, молча.
Новые туфли Патриции на мягкой подошве были ужасно скрипучими, но на сером мраморном полу, среди темных деревянных распятий, они как будто бы тоже притихли. Рыжие брови и зловещие, морковного цвета волосы, которые молодая монахиня прятала под покровом, не предвещали ничего хорошего. Войдя в женскую спальню, Патриция увидела двадцать одинаковых кроватей, застеленных серыми простынями и одеялами; над каждой кроватью на белой стене висело деревянное распятие. Монахиня указала Патриции ее место, последнее в ряду, почти под самым окном. Потом сестра Мария Сервитриче вытряхнула содержимое чемодана Патриции. Оставила только одежду, необходимую для школы. Все остальное она окинула взглядом – журналы, запасное белье, ленточки, – сгребла горстями, будто труху, и выбросила в какую-то корзину.
– Мои вещи! Куда вы их несете?
Только в этот вечер Патриции было позволено задать подобный вопрос. Позже она узнала, что с сестрой Марией Сервитриче разрешалось говорить, только если она к тебе обращалась, и всегда требовалось заканчивать фразу словами «сестра» или «преподобная сестра». В этот вечер, несмотря на непослушание, монахиня ответила:
– Все, что не нужно, оскорбляет Господа и должно быть выброшено.
