Но он заставил ее замолчать одним лишь взглядом своих серебряных глаз. Двадцать раз Патриция спускалась и поднималась по лестнице в погреб тем холодным вечером, принеся отцу в общей сложности сорок литров вина. К тому времени, когда под его ногами растеклась лужа красно-коричневой грязи, Патриция не могла больше выдержать. Ее пальцы, мокрые и пропахшие вином, закоченели от холода. Из носа текло, а губы потрескались на ночном ветру. Ноги и руки болели от напряжения.
Санти снова протянул ей кувшин:
– Принеси еще один.
Но в этот момент во двор вышел дядя Фернандо.
– Что ты делаешь? Что за грязь вы здесь развели?
– Я что, не могу поучить уму-разуму собственную дочь? Я уже и в своем доме не хозяин?
– Не мог выбрать другой способ? Здесь холодно. Ребенок подхватит воспаление легких.
Но и Санти, и Фернандо знали, что, невзирая на злость, они оба не станут вмешиваться в дела друг друга. И быть может, Патриции пришлось бы спуститься в погреб и подняться обратно еще раз – или три, четыре, – если бы Роза не привела решающий аргумент. Единственный, который заставил Санти прекратить этот спектакль.
– Маравилья. За вино, которое ты разбазариваешь, плачу я. Не ты.
Патриция застыла, стуча зубами, ожидая приказа от отца или от кого-нибудь еще. Но никто ничего не сказал.
Сельма отвела Патрицию в дом и мыла ее мягкой губкой в горячей воде, пока девочка не перестала дрожать. Потом вскипятила молоко с перцем для нее и для Лавинии, плотно укутала обеих одеялами. Санти, несмотря на холод, ушел, как делал летом, и вернулся поздно. Патриция знала это, потому что не могла сомкнуть глаз. Она притворилась спящей, когда отец заглянул к ним; в комнату ворвался луч света, но Санти не переступил порог.
Минуту Патриция дрожала с закрытыми глазами, представляя, как отец стоит в дверях с суровым взглядом и ремнем в руке. Но через несколько мгновений дверь закрылась. Свет погас. И той ночью с Патрицией больше ничего не произошло.
Как и все сироты из четырех деревень, Пеппино Инкаммиза учился в пансионе при монастыре Святой Анастасии. Но, закончив пятый класс, решил уйти из пансиона и повидать мир. Поскольку денег у него не было, а писал он как курица лапой, он добрался лишь до Палаты труда[10] в Сан-Квирино, где его в основном заставляли носить по кабинетам корреспонденцию, документы, которые нужно было срочно подписать, и письма, отправляемые в штаб-квартиру партии. В те дни секретарем Палаты труда был Этторе Бонфильо; своими выступлениями на митингах он снискал славу у рабочего люда во всех четырех деревнях, поскольку страстно излагал свои революционные идеи, обличал власть имущих и предавал анафеме орудия капитализма. Как раз во время одного из таких митингов его жена Бенедетта, находившаяся на седьмом месяце беременности, рассказала товарищам по партии, как к ней подошли двое мужчин и предупредили, что Этторе лучше бы сидеть дома с женой и будущим ребенком, чем расхаживать по улицам и баламутить народ. В 1961 году он был кандидатом от Коммунистической партии на административных выборах, но не дожил ни до избрания, ни до рождения сына: тринадцатого октября, вскоре после пяти часов вечера, когда он возвращался из штаб-квартиры партии, ему в спину выпустили несколько пуль из-за стенки в считаных метрах от двери его дома. Под крики жены Бонфильо упал на холодную землю.
Пеппино три года слушал телефонные разговоры Этторе Бонфильо, его ссоры с товарищами по Палате труда и научился верить в народную революцию, которая непременно примирит и объединит всех людей. Заставит их осудить насилие и все прочие орудия капитализма, считать справедливым, чтобы дети и женщины работали меньше, но при этом женщины имели равные права с мужчинами. За годы работы мальчиком на побегушках Пеппино и словом не перекинулся с Бонфильо, но рядом с ним ощущал себя полезным. После смерти Этторе Пеппино покинул Сан-Квирино быстрее, чем буря, которая свирепствовала той ночью в горах. Но он не знал, куда податься, кроме места, где он вырос.
