Хотя от Санта-Анастасии до Сан-Ремо-а-Кастеллаццо было всего несколько километров, когда Патриция впервые надела свою светло-серую форму, ей показалось, что она страшно далеко от дома. О нем напоминали только красные буквы, вышитые Сельмой на жакете. Она обнаружила, что жалеет даже о своих красных платьях, таких же как голубые платья Лавинии. Первым делом она начала скучать по сестре: теперь, когда больше не нужно было беспокоиться о ее разбитых коленках, Патриция чувствовала себя так, будто потеряла цель в жизни. Кто знает, вспомнит ли ее Лавиния после долгой разлуки: она маленькая и не слишком смышленая, того и гляди забудет. В тот вечер во время ужина за столом было множество незнакомых лиц, чьи обладательницы смотрели на нее без всякого интереса или, наоборот, слишком настойчиво. Патриция усвоила, что нужно молчать и сидеть прямо, сжав под столом колени и прижав локти к телу; с каждой ложкой безвкусного картофельного супа она все больше тосковала по бабушке. Но хуже всего пришлось в первую ночь, под одеялом; свет погасили в то время, когда дома Патриция обычно еще только помогала убирать со стола. Она не только не хотела спать – в одной комнате с ней находились еще девятнадцать девочек, и звук их дыхания был невыносим, как и похожие на тиканье настенных часов шаги монахинь, которые, как солдаты, расхаживали под дверью дортуара. Из зарешеченного окна рядом с кроватью падали на пол длинные грозные тени. Дома, за исключением зимы, мать всегда оставляла окна открытыми, чтобы впустить теплый воздух, и, если бы Патриция в этот вечер в начале сентября вдруг оказалась в своей комнате, она почувствовала бы, что со двора тянет запахом табака дяди Фернандо, и, возможно, услышала бы, как он беседует с Санти за столом из орехового дерева. Отец ведь предупреждал ее, чтобы она не уезжала в школу-пансион.
– Ну и глупая же ты, – услышала Патриция голос Санти в своей голове. – Теперь тебе придется навсегда остаться тут, с монахинями. Глупая, глупая.
Первые несколько месяцев дались ей тяжело.
Монахиню, присматривавшую за дортуаром Патриции, звали сестрой Анжеликой, и это ангельское имя ей совершенно не подходило. Она прохаживалась между столами, проверяя – вдруг кто-то ест слишком много или слишком мало или вообще не ест. Она присутствовала на всех уроках и сидела в конце класса на высоком табурете. Она следила за девочками в саду, в швейных мастерских, в библиотеке, на скамьях для богослужений. Именно она каждый вечер в восемь тридцать объявляла, что свет в дортуаре пора гасить. Если она замечала, что кто-то не ест, разбрасывает еду или объедается, если слышала, что какая-нибудь девочка говорит во время урока, когда ее не спрашивают, если во время дневной работы видела, что кто-то отлынивает или хитрит, если обнаруживала, что какая-то девочка не спит после отбоя, то подходила и зловеще спокойным голосом говорила:
– Встань, благословенное дитя.
После чего с неизменным спокойствием уводила несчастную за собой в часовню мученицы Анастасии и заставляла встать на колени перед золотым алтарным образом святой. Там сестра Анжелика снимала с пояса четки – длиной с вожжу, из деревянных шариков размером с оливку, – и стегала ими по спине тех, кто плохо себя вел. Десять или двадцать ударов, в зависимости от тяжести проступка, и потом еще нужно было стоять на коленях со сложенными руками, глядя в глаза мученице Анастасии, столько, сколько сестра Анжелика сочтет уместным. Но не это было самым страшным наказанием. Тех, кто вел себя особенно плохо, отправляли в кабинет матушки Сальватриче, матери настоятельницы монастыря.
Высокая, как дерево, тощая, как веретено, с длинными худыми пальцами и фиолетовыми венами, ветвившимися под прозрачной кожей рук, настоятельница не тратила времени на упреки и никого не била. Ее кабинет представлял собой огромную красивую комнату – стены увешаны полками, забитыми старинными и редкими книгами, частью под стеклом, частью без; позади массивного деревянного письменного стола большое окно, за которым видны горы. С другой стороны комнаты была дверь, которая вела в пустой чулан, размером не больше шкафа и без окон: тех, кто не подчинялся правилам, запирали там и выпускали, только когда настоятельница сочтет, что они достаточно наказаны. Рекорд – по слухам – принадлежал некоей Рине Малавенде, которая пять лет назад провела в чулане целых два дня без еды и питья. Так, по крайней мере, рассказывали Патриции.
Об этих наказаниях она узнала рано. В первые месяцы в пансионе Патриция куда реже лежала в постели, чем стояла на коленях перед ликом мученицы Анастасии, куда меньше сидела за партой, чем в чулане матушки Сальватриче. Темнота и удары четок поумерили ее желание бунтовать, но она снова и снова ошибалась, снова и снова находились правила, о существовании которых она не знала. Будь у нее подруга, которой можно пожаловаться, было бы другое дело, но за несколько месяцев в пансионе Патриция так и не нашла себе компанию.
