Патриция первой познакомилась с Маринеллой, когда та появилась на свет.
Повитухи обмыли ее, вытерли красное усталое лицо Сельмы и положили ребенка в руки матери. Малышка не выглядела злобным чудовищем. Маленькая девочка с круглой белокурой головкой, острым носиком и розовыми губками, похожими на цветок.
– Можно мне посмотреть на нее поближе?
– Конечно. Ты всегда должна быть рядом со своей сестрой.
Патриция села на край кровати и приблизила лицо к личику новорожденной.
– У нее глаза цвета моря, назовем ее Мариной.
Хотя, добавила Патриция, они ни разу не видели моря.
Сельма улыбнулась:
– Маринелле повезет больше, она его увидит.
Несколько мгновений они молчали, глядя на новорожденную. Затем Сельма вздохнула:
– Такой беспорядок устроили. Орут, кричат. Что там за шум?
Патриция пожала плечами.
– Они думают, что я ничего не слышу. А я всю жизнь только и делаю, что слушаю. – Сельма придвинулась ближе к Патриции. – Когда меня не станет и твоей бабушки тоже, придется тебе присматривать за сестрами.
После рождения Маринеллы все немного утихло. Она была таким хорошим и спокойным ребенком, что ее невозможно было не любить. И все же в душе Розы таилось предубеждение против новорожденной, легкое, но раздражающее, будто песок на коже, – она была искренне убеждена, что девочка во сне подсказала Санти Маравилье худшую из его идей.
Отец, напротив, сразу влюбился в Маринеллу, он видел в ней некий знак судьбы. На Патрицию и Лавинию он никогда не обращал внимания, ни в детстве, ни когда они повзрослели, зато мог часами любоваться, как Маринелла трясет кулачками в колыбели. Он разговаривал с ней шепотом, когда думал, что его никто не видит и не слышит. За несколько месяцев Сельма восстановила силы и вновь стала такой же розово-белой, как в годы своей изящной юности; она была ласкова с Маринеллой, как никогда и ни с кем раньше, постоянно целовала ее и напевала ей песенки. Все это, безусловно, только убеждало Санти в том, что его дочь – Божий дар, а не очередная женщина, висящая у него на шее.
Теперь Патриция приезжала домой каждую неделю. И всякий раз, когда она возвращалась в пансион, ее не покидало тревожное чувство. Она пыталась рассказать Пеппино, но тот не понимал, о чем речь.
– У меня дома воздух будто наэлектризован. Так бывает перед тем, как грянет революция?
– И кто же устроит эту революцию? – спрашивал Пеппино.
Революцию устроила мамушка Роза осенью 1965 года.
Однажды днем в сентябре Патрицию вызвали в кабинет настоятельницы, матушки Сальватриче, что всегда было дурным знаком: даже если она была совершенно уверена, что не сделала ничего плохого, все равно нельзя знать наверняка. Мать настоятельница предложила Патриции сесть в маленькое кресло по другую сторону большого стола.
– Настало время прощаться. Должна сказать, мне очень жаль, – начала настоятельница.
Патриция не закончит учебу в школе-пансионе Святой Анастасии, ее заберут до конца года.
– Заберут? Почему? – спросила Патриция.
– Мне не сказали, а я не имею привычки совать нос в семейные дела.
Патриция узнала все в следующее воскресенье, когда к столу подали горячий картофельный суп: Санти Маравилья закончил ремонт дома в городе и объявил, что всей семье пора туда переезжать. Сельма разливала щедрые порции супа по тарелкам, ничуть не беспокоясь, словно речь шла не о ее жизни и не о жизни всей семьи.
Мамушка поднялась со стула:
– Я решила продать все здесь, всю харчевню.
И не только дом. Роза выставила на продажу стулья, столы, кастрюли и сковородки, скатерти, все, что Себастьяно Кваранта купил в 1926 году и чему она посвятила жизнь.
– Но почему? – спросила Патриция.
– Потому что не хочу умереть в этих стенах без своей дочери.
Дядя Фернандо принял эту новость не очень хорошо. Казалось, он внезапно осознал, что в харчевне ему не принадлежит даже кусок цемента. Он никогда тут не работал, не захотел перенять семейное дело, когда пришло время, предпочитая копаться в моторах и проводах. Теперь же, когда он решил переехать ради работы в Фальсопьяно, у него не было права голоса. Патриция сидела рядом с дядей на белой гальке, вдыхая сырой вечерний воздух. Фернандо повернулся спиной ко дворику, который обустроил, когда Сельма занемогла от тоски.
– Ты права, Патри, что всегда поступаешь так, как тебе хочется. Я всю жизнь делаю то, что мне говорят. И смотри, мне нет места в этом раскладе. – Патриция никогда не видела дядю таким подавленным. – Хочешь знать, о чем я думаю? О том, что тем, кто рождается первым, вечно не везет.
Сказав это, Фернандо мрачно замолчал.
