Однажды днем, во время перемены, назойливая Богачка вернулась. Ее звали Джемма Пертикато, и она считала себя хозяйкой своего дортуара. Она указала Патриции на высокого рыжеволосого кудрявого мальчика, который читал, присев под стеной:
– Вон он, коммунист. Он все время читает Карла Маркса, мне двоюродный брат рассказывал. – И продолжала: – Нам, девочкам, не разрешают ни листать комиксы, ни слушать песни с фестиваля в Сан-Ремо, а в пансионе для мальчиков можно читать Карла Маркса. А все потому, что твой дядя коммунист.
– Мой дядя не коммунист. – Патриция покраснела от гнева. – И я уверена, что этот мальчик тоже никакой не коммунист.
– Тогда пойди и скажи ему, чтобы он показал нам, что читает. Если это не Карл Маркс, можешь вечером съесть мой яичный крем.
Патриция, нахмурившись, посмотрела на Джемму. Она доверяла Джемме меньше, чем всем коммунистам, вместе взятым. Небось та спит и видит, как Патрицию сажают в чулан матери настоятельницы. Но поскольку Патриции не нравилось, когда о ее семье говорили гадости или неправду, даже о дяде Донато, она решила разобраться с этим раз и навсегда.
Быстрым шагом она подошла к мальчику.
– Ты читаешь Карла Маркса?
Он на миг поднял голову и, взглянув на Патрицию, вернулся к чтению.
– Так и знала, что ты не читаешь Карла Маркса.
– Да ты даже не знаешь, кто такой Карл Маркс.
– И я уверена, что ты не коммунист.
Вздохнув, мальчик показал ей обложку. «Французско-итальянский, итальянско-французский словарь».
– Так и знала! – возликовала Патриция. – Ты должен пойти со мной и рассказать девочкам, а то они никогда от меня не отстанут.
Мальчик вытянул шею и посмотрел туда, куда указывала Патриция. За ее спиной толпилась группка девочек, которые смотрели на него, как на дикого зверя.
– Я думал, вам нельзя разговаривать с мальчиками. Не боишься, что тебя накажут?
– Я ничего не боюсь.
– Приятно слышать.
Он поднялся на ноги. Конечно, он был выше ее, но заодно он был выше всех остальных мальчиков в пансионе.
– Как тебя зовут?
– А тебе какое дело? Давай, идем со мной.
– Если не скажешь, как тебя зовут, я никуда не пойду.
– Патриция Маравилья.
– Я Пеппино. Но даже если бы я был коммунистом, какое тебе и твоим подругам до этого дело?
– Они мне не подруги, они просто любопытные и нахальные Богачки. И они хотят убедиться, что ты не читаешь Карла Маркса.
Пеппино закрыл словарь и, как назло, спрятал его под мышкой.
– А это точно не ловушка, чтобы я пошел туда и меня наказали? Нам ведь тоже запрещено разговаривать с женщинами, если они не сестры и не родственницы.
– Сестры – тоже родственницы, балда, – поправила Патриция.
– Ну раз ты меня оскорбляешь, я вообще никуда не пойду. А теперь уходи, ты меня отвлекаешь.
Он снова сел на корточки и уткнулся в книгу.
Когда Патриция вернулась к Богачке, та не поверила, что парень не коммунист, поэтому в тот вечер она не получила яичный крем. Следующие несколько дней лил дождь, никто не выходил в сад. Сплетни поутихли. Но в первую же перемену на свежем воздухе Пеппино подошел к Патриции.
– Могла бы и сказать, что ты племянница отца Донато. Он посмеялся надо мной, когда я сказал, что ты шпионка.
– Шпионка?! – взвилась Патриция. – Я?!
Пеппино присел рядом на скамейку под платаном.
– Что ты читаешь? – Он взглянул на обложку ее учебника по алгебре.
Патриция подняла голову.
– Тебе нельзя здесь сидеть.
– Потому что я коммунист?
– Потому что мальчикам нельзя сидеть рядом с девочками.
– Значит, тебе уже неинтересно, коммунист я или нет.
– Мне и раньше было неинтересно. Это те дурочки захотели узнать. А теперь убирайся отсюда, а то меня накажут.
– Ага, так они и накажут племянницу отца Донато.
Патриция украдкой скользнула взглядом по собеседнику. Краем глаза она заметила ямочку, которая появлялась в уголке его рта, когда он улыбался, и этого оказалось достаточно, чтобы она покраснела и тут же пожалела, что посмотрела на него. Пеппино, казалось, это развеселило, и он достал из внутреннего кармана куртки томик с зеленой обложкой, который, хотя и был перегнут, помят и потрепан, напоминал Библию. И положил книгу на деревянную скамейку между ними.
Карл Маркс, «Капитал».
У Патриции глаза полезли на лоб. Наказание, которое грозило ей за то, что она сидела рядом с мальчиком, меркло перед тем, что случится, если ее застукают с коммунистом.
Пеппино развалился на скамейке с лукавым и довольным видом. Теперь у него на щеках появились две ямочки.
– Тебе по-прежнему неинтересно, да?
– Ты шпион, убийца и революционный агитатор?
– Ничего из перечисленного.
– Ты бы хотел, чтобы война продолжалась до сих пор?
– Какая война?
– Не знаю. Последняя война.
– Нет, не хотел бы.
– Слушай, я не против того, что вы, коммунисты, хотите сжечь пансион. Но только если люди успеют выйти.
– Но если мы сожжем пансион, где я буду жить?
Патриция посмотрела на Пеппино, приподняв бровь.
– Ты шутишь?
– Нет. Пока мне не исполнится шестнадцать, я должен оставаться здесь. Зачем мне сжигать пансион?
– А когда тебе исполнится шестнадцать?
– Уеду во Францию.
